Книга Эпицентр, страница 189 – Дмитрий Поляков-Катин

— Ты чего тут? — задержавшись, спросил Ванин.

Губы Валюшкина дрогнули в растерянной полуулыбке.

— Да вот, Пал Михалыч, мамка моя. Приехала. Сама нашла.

Ванин вынул изо рта сигарету и вежливо поздоровался с женщиной, отчего та заметно оробела.

— Отлично, Сергей. Возьмешь увольнительную на два дня. — Он поднес руку к козырьку фуражки и улыбнулся: — Всегда приятно смотреть на взрослого человека с мамой.

Берлин, Принц-Альбрехтштрассе, 8, IV Управление РСХА, гестапо, 2 ноября

Вечером Гесслиц былвызван на Принц-Альбрехт-штрассе. Он как раз заканчивал допрос одного проворовавшегося чиновника из управленческой группы «Д» Административно-хозяйственного управления СС, занимавшейся снабжением концлагерей, который хорошо наживался на недопоставках продовольствия и одежды в бараки, — хотя по бумагам каждый пункт безупречно соответствовал разнарядке. Тот бурно каялся, плакал и вообще готов был доносить на любого, на кого только пожелает указать следствие. Судя по тому, что за Гесслицем прислали машину, дело было срочное и, вероятно, важное.

На пункте охраны его встретил знакомый гаупт-штурмфюрер, жизнерадостный толстяк со вставным глазом.

— Всё жиреешь? — вместо приветствия мрачно буркнул Гесслиц.

— Уж ты скажешь, Вилли. Комплекция у меня такая. Мяса совсем не ем.

Они шли по гулкому, залитому электрическим светом переходу с мраморными бюстами германских лидеров меж оконных проемов, соединявшему главное здание с блоком, где располагалась внутренняя тюрьма.

— Ладно врать. От тебя колбасой пахнет.

— А колбаса — не мясо.

— Вот как?

— Бумага да кости. Хоть бы ваты добавили, что ли, для мягкости. Но вся вата в госпиталях. — Толстяк всплеснул руками. — Что же мне, совсем ничего не жрать?

— Почему? Можешь сварить ботинки.

Свернули на лестницу, ведущую к камерам для допросов.

— Чего это я вдруг понадобился? — поинтересовался Гесслиц.

— Не знаю. Спроси у Гереке.

В секретариате Гереке кого-то за что-то отчитывал. Он был без кителя, в белой рубахе, спереди на галифе заметны влажные пятна.

— А-а, Гесслиц, — Он звонко и выразительно щелкнул подтяжками. — Шольц хочет, чтобы ты взглянул. Идем-ка.

По длинному, плохо освещенному коридору прошли почти до самого конца. Гереке посмотрел в глазок камеры номер семнадцать, толкнул тяжелую металлическую дверь и пропустил Гесслица перед собой.

На стоявшем посреди камеры стуле с высокой спинкой, обессиленно склонившись набок и упершись локтем в колено, сидела женщина, истерзанная настолько, что не было смысла ее привязывать. Скудное освещение не позволяло разглядеть ее лица.

По знаку Гереке служащий в кожаном переднике ухватил женщину за спутавшиеся волосы и дернул кверху.

На мгновение сердце Гесслица остановилось. Это была Мод. Правая сторона лица почернела от кровоподтека. Одной рукойона поддерживала другую, кисть которой с раздробленными, лишенными ногтей пальцами безжизненно свисала, подобно пропитанной кровью тряпице. Одежда превратилась в лохмотья. Все ее маленькое тело сотрясалось от тяжкого, неестественно частого дыхания. Лоб покрылся градинами пота.

Их глаза встретились.

— Вот, — сказал Гереке, — посмотри на нее. Тебе знакома эта баба?

— Если ты имеешь в виду, видел ли я хоть раз в жизни эту женщину, — не отрываясь от глаз Мод, медленно произнес Гесслиц, — то нет, никогда с ней не встречался.