Книга Эпицентр, страница 3 – Дмитрий Поляков-Катин

Ясно, что речь не шла о Кальтенбруннере — этот поднимет трезвон, а потом, когда ничего не произойдет, спустит собак на Мюллера. Докладывать надо было либо Гиммлеру, либо кому-то из окружения фюрера, с кем у Мюллера сложились доверительные отношения. Это мог быть начальник партийной канцелярии Борман или начальник рейхсканцелярии Ламмерс — с обоими шеф гестапо вел тонкую игру, поставляя им важную информацию из недр РСХА.

«Допустим, Гитлер будет убит, — размышлял Мюллер. — В этом случае Ламмерс теряет влияние. Борман — нет. Борман — партия. А Гиммлер — полиция, гестапо, Ваффен-СС. Они поладят. Потому что есть вермахт, который имеет свой интерес». От Гитлера устали, его смерть была бы благом для всех. Мюллера занимало одно: что будет после Гитлера? Он, как никто, понимал, что в политике правит тот, кто контролирует аппарат насилия. Именно он — позвоночник любого государства. И значит, идти через голову Гиммлера в данной ситуации было смертельно опасно.

А если покушения не будет? Еслиудастся его сорвать? Тогда Мюллер будет осыпан наградами — и можно забыть о послевоенной лояльности победителей. Он будет нужен только Гитлеру — покойнику, ведущему рейх в могилу.

Дверь бесшумно открылась, в проеме появился штурмбаннфюрер Шольц, одетый в неброский серый костюм с партийным значком на лацкане. Шольц был одним из немногих людей, кому шеф гестапо доверял практически всецело. Душа технократа — все-таки тоже душа. Несмотря на корректногрубоватое отношение к подчиненным, Мюллер умел быть верным, и Шольц ценил это в нем.

Мюллер жестом указал место за боковым столом и сам уселся напротив.

— Он заговорил, — сказал Шольц.

— М-м?

— Лемке, радист, которого мы взяли. Обошлось без интенсивного допроса. Достаточно было намекнуть. Он сам все понял. И если верить его словам…

— Об этом позже, — оборвал его Мюллер и выложил перед ним письмо. — Взгляни-ка на это.

Он сунул в рот сигарету и, пока Шольц читал текст, сквозь пелену дыма напряженно изучал его лицо, которое ничего, кроме ровного интереса, так и не выразило. Единственным эмоциональным всплеском было задумчивое почесывание носа.

— Что скажешь? — спросил Мюллер, когда Шольц отложил письмо. Тот поднял на него голубые глаза:

— Это же через четыре дня.

— Да. Так что ты скажешь?

— Очевидно, писано кем-то из наших. Бумагу такого цвета можно встретить только у нас.

— Верно. — Мюллер взял с письменного стола конверт и перекинул его Шольцу: — Вот еще.

— Угу, — согласился Шольц, разглядывая штемпель. — Тогда определенно РСХА. — Он вновь всмотрелся в текст и добавил: — Писал мужчина. Вероятнее всего, левой рукой, если, разумеется, он правша. И наоборот.

— Пожалуй. Твои действия?

Шольц помялся и заметил:

— Я думаю, надо доложить рейхсфюреру.

Повисла угрюмая пауза. Мюллер сел боком, навалился локтем на стол и тихо спросил, уставив на Шольца тяжелый, немигающий взгляд, пригвоздивший того к стулу:

— А зачем?

— Но это не обычная кляуза.

— Да, не обычная, — согласился Мюллер. — Но я спрашиваю — зачем? Что это даст?

— Я не понимаю, Генрих.

— А что тут понимать? Рейхсфюрер никогда не стремился вмешиваться в дела заговорщиков настолько, чтобы пресечь эту историю. А если он этого вообще не хочет? Если в его планы не входит им помешать? М-м?.. Думаешь, его обрадуетвынужденная необходимость перейти к решительным действиям?