Книга Уроки во грехе, страница 12 – Пэм Гудвин

– Тебе пора повзрослеть.

«Заставь меня». Мне даже не пришлось произносить этого вслух. Он все прочел по моей улыбке.

– Ты повзрослеешь. – Он резко дернул рукой.

Прежде чем я успела понять зачем, он ударил кулаком по раме – оконное стекло зазвенело, и, кувыркаясь, мышонок ухнул вниз.

– Нет! – Мое сердце разрывалось; я распахнула окно и вгляделась в темноту. – Что вы наделали?

Внизу, на три этажа вниз, земля утопала в тенях. Лишь пропасть, черная как сама ночь.

Как он мог быть таким жестоким? Мышь была уже снаружи, она никому не причинила бы вреда. Он же священник. Служитель Божий.

Дьявол во плоти.

Меня обуяла ненависть, проникая в самые фибры моей души, крепчая с каждой секундой.

Я пыталась услышать звук хлопающих крыльев, но в моей голове звучали лишь жуткие, спокойные шаги, что цокали, словно марш смерти.

И его голос.

Его бессердечный, непреклонный приказ.

– Следуй за мной.

Не дожидаясь ее, я быстро вышел в коридор. Я не услышал ее шагов, но они непременно последуют. Рано или поздно все ученицы привыкают слушаться.

Предсказуемые, скучные, избалованные дети. В первые дни с ними всегда было трудно: они боролись против новых ограничений и возмущались, что им пришлось оставить привычных друзей и свои особняки.

А мне предстояла сложная задача – переформатировать их в лучшую версию их самих.

Высшие слои общества жили в мире кривых зеркал и неискренних отношений, где личность была менее значимой, чем то, что от нее можно было получить и как много она могла контролировать и дать окружающим.

Для общества было не так важно сделать избалованных детишек умнее и сильнее. Гораздо важнее было преподать им урок смирения, причем на своем примере.

Но я был не таким человеком. Так что применял к ним те методы, в которых и сам знал толк.

А именно, дисциплину.

Пройдя половину коридора, я понял, что она выскользнула из комнаты и идет позади меня.

– Где мама? – Она старалась придать голосу уверенности, но он подрагивал, выдавая ее растерянность.

Кто бы мог подумать, что изнеженная принцесса из рода Константин способна заботиться о ком-то, кроме себя? Ее реакция на летучую мышь раскрыла ее с неожиданной стороны. Но она свела доброту на нет своими язвительными ответами и попыткой меня принизить.

Никогда еще студенты не были так упрямы со мной.

Она трусила позади в ожидании ответа, а в воздухе витала враждебность. Глянув через плечо, я убедился в своей правоте.

Ее большие выразительные глаза будто пылали пламенем ада, губы скривились, обнажив маленькие клычки. Светлые волосы спускались прядями по ее плечам и вдоль ее напряженных рук, а маленькие кисти сжались в кулачки с побелевшими костяшками пальцев.

Она не опустила исполненного гнева взгляда, не показала слабину, лишь сосредоточилась на объекте своей ненависти.

Она меня презирала.

Это тоже было предсказуемо.

Все мои студентки испытывали передо мной трепет. Но они меня не ненавидели. Как раз наоборот. Довольно часто мне приходилось выговаривать им за неуместное кокетство, а порой, что еще хуже, за безрассудную страсть.

В случае с Тинсли Константин я подозревал, что страсть не будет проблемой. Но все же она была точно такой же, как все остальные – соплячка, которую кормили с ложечки, которой организовали трастовый фонд, дали личного водителя и набили гардероб дизайнерской одеждой и эмоциональным багажом, с которым ей трудно справиться.