Книга Сводные. Пламя запретной любви, страница 100 – Ольга Дашкова

Мы лежим так, прижавшись друг к другу на больничной койке, я слышу, как бьется ее сердце, как дыхание смешивается с моим.

– Как ты прошла сюда?

– Дежурная такая добрая оказалась, она плакала, когда я ей рассказывала нашу историю.

– Да, история у нас не из легких. Утром надо все рассказать родителям о нас, и ничего не бойся, они не звери, они поймут, я уверен.

Больничное утро было серым, как будто свет за окном боялся пробиться сквозь тяжелые тучи. Я лежала рядом с Егором, прижавшись к нему так близко, что чувствовала тепло его тела, слабое, но живое.

Его рука обнимала меня, пальцы мягко касались спины, и я боялась пошевелиться, чтобы не разрушить этот момент. Дыхание Егора было ровным, спокойным, и я знала, что он спокойно спит – впервые, наверное, за время, проведенное здесь.

Я смотрела на его лицо, на тени под глазами, на морщинки, которые появились от боли и усталости, и мое сердце сжималось от любви. Он был моим Егором, моим бойцом, и я знала, что теперь не отпущу его.

Никогда.

Дверь палаты тихо скрипнула, и я вздрогнула, поднимая голову. В проеме стояла медсестра, молодая, с короткими каштановыми волосами и усталыми глазами. Замерла, ожидая, что она начнет ворчать, что посетители не должны оставаться на ночь, что это против правил.

Но она только посмотрела на нас, губы дрогнули в легкой улыбке. Она не сказала ни слова, просто кивнула, как будто поняла что-то, чего я сама еще не осознала. Ее взгляд задержался на Егоре, и я увидела в ее глазах удивление.

– Впервые вижу, чтобы он был таким спокойным и улыбался, – тихо сказала она, почти шепотом, чтобы не разбудить его. – Даже во сне.

Я снова посмотрела на Егора, и мое сердце екнуло. Она была права. На его лице была улыбка – слабая, едва заметная, но такая настоящая, что я почувствовала, как слезы подступают к глазам.

Кивнула медсестре, не находя слов, и она вышла, тихо прикрыв дверь. Мы остались одни, а я снова прижалась к Егору еще ближе, зарываясь лицом в его плечо. Он был здесь, со мной, и это было важнее всего на свете.

Но я знала, что не могу остаться навсегда. Мне нужно было позвонить маме. Вчера я была с ней груба, как, впрочем, все последние дни, я словно была другой, сломанной, опустошенной и сама не ведала, что творила.

Она не понимала. Никто не понимал, что со мной происходит. А это была еще одна сторона любви. Любви, которая не окрыляет, а ломает, делает людей другими. Но я должна была извиниться, объяснить, что на то были свои обстоятельства, и уже рассказать родителям о нас.

Осторожно высвободилась из объятий Егора, стараясь не разбудить его. Он пошевелился, пробормотал что-то во сне, и я замерла,боясь, что он проснется и увидит, как я ухожу. Но он только вздохнул и снова затих. Наклонилась, мягко поцеловала его в лоб и вышла из палаты, чувствуя, как сердце стучит в груди.

Коридор больницы был холодным, стерильным, с запахом лекарств, который въелся в кожу. Я держала телефон в руке, собираясь набрать мамин номер, но замерла, увидев ее.

Вика стояла напротив, ее идеально уложенные волосы блестели под светом ламп, а платье, слишком роскошное для больничных стен, подчеркивало ее уверенность. Но я видела в ее глазах что-то хищное, как у зверя, загнанного в угол.

Она уже знала, что я провела ночь с Егором. И пусть, это даже лучше.