Книга В постели с бандитом, страница 23 – Ая Кучер

Делаю вид, что ничего не происходит. Но внутри всё дрожит. Каждая сенсорная точка кричит.

Я чувствую, как ладонь забирается выше, под край платья, сжимает сильнее.

А при этом Мансур продолжает говорить о делах так, словно ничего не происходит.

Ощущение такое, будто он вовсе не замечает, что делает. Будто эти прикосновения — не выбор, не доминирующий жест, а что-то вроде дыхания.

Автоматически. Неосознанно.

Он говорит о делах. О цифрах. Сроках. А его пальцы в это время скользят по внутренней стороне моего бедра.

Разносят за собой странный, сладостный трепет внизу живота. Закручивая потоки тепла, выплёскивая их жаркими волнами.

Я не двигаюсь. Даже не моргаю. Только замираю в кресле, как будто любое движение — сигнал.

Подушечки холодных пальцев мягко, еле-еле, касаются кожи. Поглаживают.

У меня внутри что-то сжимается. Острый, мучительный спазм, словно над пупком что-то щёлкнуло, а потом горячая волна прокатилась по всему животу.

Внутри поднимается тошнотворная дрожь.

Я хватаю новый стакан воды, который в какой-то момент снова принёс официант.

Но это не вода. Это керосин, увеличивающий огонь в груди.

Мужская рука снова скользит выше, забираясь под край и так короткого платья!

Я ненавижу своё тело. Ненавижу дрожь, которая поднимается из таза вверх. Ненавижу себя за то, что чувствую.

Это не желание, это просто выброс. Нейромедиаторы, активированные травматической памятью.

— Договорились, — кивает какой-то мужчина напротив. — Кстати, до меня дошли слухи.

— Какие? — Мансур приподнимает бровь.

— О твоём отце. Я хотел сказать…

— Неважно. Его мы не обсуждаем.

Повисает напряжённая, густаяатмосфера. Воздух будто становится плотнее, тяжелее, словно наполненный невидимым дымом.

Я сижу тихо, стараясь не двигаться, будто любое слово, любой вздох может стать фальшивой нотой в этом напряжённом, странном концерте взглядов и недомолвок.

Мансур по-прежнему расслаблен, по крайней мере — внешне. А у меня внутри всё напряжено до предела.

Из-за этого грызущего любопытства, будто изнутри когтями царапает. Что там? Что с его отцом?

— Как скажешь, — кивает Егор, и уголок его рта чуть поднимается. — Твоё право. Сигару?

Мансур чуть склоняет голову. Мужчина делает жест рукой, и словно по мановению волшебной палочки рядом появляется ещё один сотрудник — сдержанный, в чёрной жилетке и белой перчатке.

Он несёт перед собой массивную лакированную коробку, словно это не сигары, а какая-то священная реликвия.

Коробка раскрывается с негромким щелчком. От сигар тянет дорогим деревом, специями, чем-то терпким, почти горьким.

Мансур берёт сигару, и фумелье тут же подаёт ему обрезчик. Щелчок. Маленький обряд, почти интимный.

А потом фумелье поворачивается ко мне. Ожидающе смотрит. Я должна выбрать?

Неужели феминизм добрался и до мужских клубов? Мне тоже предлагают выбрать?

— Она не курит, — отсекает Мансур ровно. — Можете уносить.

Фумелье кланяется и отступает.

— Всё ещё контролируешь всех вокруг? — подтрунивает Егор, и взгляд у него при этом хищный.

— Нет, — Мансур даже не оборачивается к нему. — Мила у меня медик. Радуйся, что она пока не рассказала тебе, насколько ты гробишь своё здоровье.

За столом звучит смех. Расслабленный. Лёгкий. Как будто я — не в логове Мансура, а на каком-то дружеском барбекю.

— Ох. Медик — это страшно, — смеётся Егор, откидываясь на спинку кресла. — У меня жена сейчас увлеклась этой темой. Страшно. Очень страшно.