Книга Бракованные, страница 57 – Наталия Доманчук

Теперь трясло его. Но не от возбуждения, а от страха. Алена была без сознания. Он стал ее бить по щекам, дрожащими руками схватил графин с водой и выплеснул на нее половину, затем поднял за плечи и начал трясти. Она сделала глубокий вдох и открыла глаза. Дима не мог говорить, он смотрел на нее и не знал, что делать. Алена снова прикрыла грудь руками, а потом выхватила одеяло и накрылась им. По ее щекам текли слезы, она прятала глаза и тяжело дышала.

Шатаясь, Дима встал и направился на балкон. Вытащил из кармана сигареты и зажигалку, прикурил и уставилсяв окно. Ему было тошно из-за то, что он такая скотина довел любимую женщину до обморока. Дима присел на скамейку, потому что ноги его почти не держали, и заплакал. Тихо. По-мужски. Душой. Он не умел просить прощения, он не делал этого даже в детстве. И он не знал, как ему извиниться сейчас.

Однажды он пришел домой в грязных ботинках. И не бросил их за порогом, как должен был, а зашел на кухню, потоптался там и оставил грязные следы. Ему было лет пять-шесть, еще в школу не ходил. Очень пить хотелось, вот он и забежал на кухню, забыв снять обувь.

Мама сидела на табуретке и пила чай. Когда она услышала возню, то куда-то в его сторону буркнула:

— Вернулся, гадина паршивая.

А потом кинула на него взгляд и заметила грязные следы на полу. Мальчик стоял у рукомойника и жадно пил воду из железной ржавой кружки. Мать схватила со стола кипятильник:

— Поганец, весь пол мне замызгал, проси прощения! — она замахнулась перед его лицом вдвое сложенным шнуром.

Дима молчал. Она стеганула его по лицу, на правой щеке выступили две розовые, глубокие полоски.

— Еще раз говорю: проси прощения!

Дима прикрыл лицо руками, и удары, штук пять-шесть подряд, пришлись на детские маленькие кисти.

На кухню зашел отец.

— Твой выродок не хочет просить прощения. Всю кухню мне измазал, посмотри, в обуви зашел, скот, а не ребенок. Ты собираешься его воспитывать?

Отец подошел к ближе к сыну и спросил:

— Ты хоть понимаешь, какое ты говно? Тебе нет места на этом свете! Ты нехороший! Ты ужасный ребенок!

А мать добавила:

— Выродок, что тут скажешь.

— Просить прощения будешь?

Дима продолжал молчать.

— Вот же скотина! – отец пнул костылем мальчонку в пах, и Дима упал.

— Пойди отсюда. В сарай иди. Там и живи. Нам не нужен такой ребенок.

Давид, когда узнал, что Диму выгнали в сарай, принес из дома старый матрац и соорудил что-то вроде кровати. Вечером притащил свою подушку и даже обрадовался, что друг будет жить тут:

— Они хоть не так часто будут тебя дубасить. А ты не попадайся им на глаза, хорошо? Я буду тебе приносить еду, — он достал из кармана сверток: кусок темного хлеба и два помидора.

— Вот тебе нож, сделаешь себе бутерброд. Утром принесу ложку и похлебку. Не могу выносить из дома все сразу, мамка может заметить.

Первую ночь на сеновале мальчик не мог заснуть. Он думал о том, что он плохой, о том, как его родителям не повезло, что они его воспитывают как могут, а он все равно не меняется. Он плохой! Он чувствовал это всей своей маленькой душой! Он взял нож и сделал небольшой надрез чуть выше запястья. Было больно, на пол потекли капли крови, но больно было руке, зато сердце перестало так бешено колотиться и в груди не так горело. Еще один порез чуть выше первого, и он почувствовал облегчение. Он наказал себя, таким образом он попросил прощения у родителей.