Онлайн книга «Джейн Эйр. Учитель»
|
Тут в мои размышления ворвались звуки музыки; играли на рожке, притом очень искусно, где-то ближе к парку или на Плас-Рояль. Столь сладостны были эти звуки, так умиротворяли душу в этот поздний час, среди покоя, под луной, что я отбросил мысли и весь обратился в слух. Мелодия повторилась и, постепенно утихая, вскоре оборвалась; я приготовился снова внимать глубокой полночной тишине. Но что это? Что за говор, тихий и явно приближающийся, разрушил мои ожидания? Сначала послышался один голос – едва слышный, но определенно мужской, – и раздавался он в саду, недалеко от моего окна; другой голос, женский, ему отвечал. Я увидел на аллее две фигуры, и, пока они шли в тени, я едва различал их неясные очертания; но вот в конце аллеи, когда они оказались совсем близко от меня, луна высветила эту пару, в которой я без всяких сомнений распознал м-ль Зораиду Рюте, идущую то ли под руку, то ли рука в руку, не помню, с моим начальником, наперсником, моим советчиком, г-ном Франсуа Пеле. Пеле между тем говорил: – A quand donc le jour des noces, ma bien-aimée?[164] И м-ль Рюте отвечала: – Mais, François, tu sais bien qu’il me serait impossible de me marier avant les vacances[165]. – Июнь, июль… До августа – три месяца! – воскликнул директор. – Разве я могу так долго ждать? От нетерпения я готов сию минуту умереть у твоих ног! – Ну, если ты умрешь, дело разрешится без хлопот, без всяких нотариусов и контрактов; мне останется лишь заказать траурное платье, которое гораздо быстрее будет готово, нежели подвенечное. – Жестокая Зораида! Ты смеешься над несчастьем человека, который так преданно тебя любит; мои мучения для тебя одна забава; ты безжалостно растягиваешь мою душу на дыбе ревности. Можешь не отпираться, я уверен, что ты поощряешь взглядами этого школяра Кримсворта; он осмелился в тебя влюбиться, но не отваживается разоблачить себя, пока его не обнадежат. – О чем ты говоришь, Франсуа? Кримсворт в меня влюблен? – По уши. – Это он тебе сказал? – Нет, но я вижу по нему: он вспыхивает, едва услышит твое имя. Легкий кокетливый смешок дал понять, что м-ль Рюте довольна этой новостью (кстати, ложной – я не зашел еще в своих чувствах к ней так далеко). Господин Пеле осведомился, для чего я ей нужен, и с милой откровенностью, не слишком деликатно заметил, что с ее стороны было бы нелепо помышлять о замужестве с таким «blanc-bec»[166], которого она лет на десять старше (ей тридцать два? Ни за что бы не подумал!). Я услышал, как она решительно отвергла всякие предположения на этот счет; директор же упрямо потребовал более определенного ответа. – Франсуа, – сказала она, – ты ужасный ревнивец! – И было засмеялась, но, видимо вспомнив, что подобное игривое кокетство не сочетается с тем образцом скромности и благонравия, который она стремилась из себя сотворить, она продолжала серьезным, притворно-застенчивым тоном: – Честно говоря, милый мой Франсуа, я не могу отрицать, что этот молодой англичанин пытался снискать у меня особое расположение, но, вовсе не склонная поощрять его, я всегда обходилась с ним настолько холодно и сдержанно, насколько допускали приличия. Я дала уже обещание тебе и не стану вселять в кого-либо ложные надежды, поверь мне, милый друг. Пеле что-то пробормотал – вероятно, выразил недоверие, судя по ее ответу: |