Книга Телохранитель Генсека. Том 1, страница 17 – Петр Алмазный

В квартире у Алевтины было, что называется, бедненько, но чистенько. Женщина пригласила меня на кухню, тут же поставила чайник и выпорхнула в комнату. Через пять минут появилась в гипюровой блузке, чулочках и туфельках. Поверх блузки наброшен фартук. Даже глаза успела подвести. Ну и губы накрасила, разумеется.

— Есть будете? Я сейчас борща разогрею! Ой, а у меня ещё гречка с тушёнкой есть на второе! А хотите, я сейчас быстренько блинов напеку?

Алевтина повернулась к плите — и я чуть не упал со стула. Туфельки-лодочки, от задникашла ровная стрелка капроновых чулков и ныряла в панталоны. Чулки держались на длинных лямках пояса, пристегнутые металлическими держателями. Над всем этим колыхался кокетливый бантик завязок фартука. Корма у Алевтины знатная, можно стакан поставить — не упадёт. Но наряд… Панталоны голубые, из хлопчатобумажной ткани, штанины присобраны резинкой. Боже, какое ретро! Что называется, антисекс. Пожалуй, пояс верности в средние века был меньшей защитой для дам, чем это винтажное «великолепие».

Алевтина уже налила чаю, а я всё не мог отвести от неё глаз.

— Владимир Тимофеевич, а что вы так смотрите? Я вам нравлюсь, да? — она кокетливо моргнула синими веками и облизнула яркие губы.

Выручил Пашка. Он вошёл в кухню, посмотрел на мать и спокойно сказал:

— Мама, ты юбку под фартук надеть забыла. И опять, наверное, химический карандаш с черным перепутала. А он мне нужен.

Алевтина приподняла фартук, увидела панталоны. Лицо мгновенно залила свекольная краска стыда. Она рванулась с кухни, задев бедром стол.

— Всё, теперь на всю ночь рыданий обеспечено, — спокойно, даже как-то философски, заметил Пашка. Он налил себе борща, отрезал хлеба. — Вы есть будете?

— Спасибо, Павел, я недавно пообедал. Что мать-то не успокоишь?

— А бесполезно. Она часто плачет. Все женщины плачут. У нас в классе Ленка двойку получила, тоже полдня плакала.

— Ты ужинай, я пойду с матерью поговорю, — сказал я и вышел из кухни.

Алевтина рыдала в ванной.

«Дура! Какая же я дура!» — донеслось до меня. Не сразу понял, что снова прочитал чужие мысли. За все время в гостях — впервые. Пока не понимаю, как это работает. Иногда голоса наваливаются со всех сторон, а иногда тишина.

Я постучал в дверь.

— Аля, прекращай плакать. Ничего страшного не случилось, — в ответ рыдания стали только громче. — Алевтина, прекращай! Ну с кем не бывает второпях? Давай выходи и серьёзно поговорим. Слышишь меня? Если не выйдешь, я уйду!

— Не уходите, — всхлипывая, попросила она.

Послышалось какое-то шуршание и, наконец, дверь открылась.

Алевтина уже переоделась. На ней снова был ситцевый халат с накладными карманами. Чулки и гипюровая блузка валялись на полу, рядом со стиральной машиной марки «Белка». Неуклюжей, зеленой и квадратной. Припухшее от плача лицо Алевтины было в грязных разводах— видимо, безуспешно пыталась смыть следы карандаша.

— Вот как я завтра на работу в таком виде пойду? — всхлипнула Алевтина, готовая снова разрыдаться.

— Ничего, растительным маслом протрешь, и следа не останется, — посоветовал я. — Нам поговорить надо.

Взял её за руку. Ладонь пухлая, мягкая. Совсем не такая, как худенькая птичья лапка моей жены.

Мы прошли в зал. Обстановка там была довольно скудная. Диванчик у правой стены, над ним — тканый коврик с медвежатами. У стены напротив — железная кровать с панцирной сеткой. На ней, наверное, спит Пашка. Возле кровати небольшой желтый шифоньер, из натурального дерева. Я помню такие, не подъёмно тяжёлые. У окна громоздился обычный обеденный стол, накрытый веселенькой клеёнкой.