Книга Казачонок 1860. Том 1, страница 47 – Петр Алмазный, Сергей Насоновский

Атаман перевел на меня взгляд:

— Григорий, что скажешь в оправдание?

Я вдохнул, слова давались тяжело:

— Я защищался, атаман. Они первыми полезли. Срамные речи про Устинью Тарасову несли, я и ответил, а они накинулись. Один удар — и Семен рухнул. Не хотел я его калечить.

— Видаки есть? — спросил Гаврила Трофимыч, глядя по сторонам.

На миг повисла тишина. Потом из толпы вышла старушка, маленькая, сухонькая, с кривой палкой.

— Я, Гаврила, видала. Все своими глазами. Сидела у окна, чай пила. Сенька с Федькой первыми на него полезли. Срамные слова говорили, девку поносили на всю околицу.

Толпа притихла, даже собаки замолкли. Атаман снял шапку, почесал лоб.

— Акулина Степановна, ты в здравом ли уме, память-то при тебе?

— Слава Богу, пока еще не спятила, — ответила она.

Гаврила Трофимыч кивнул.

— Тогда вот как выходит, Семен сам виноват. За честь девки заступился Григорий, а это у нас дело святое.

Мать Семена кинулась к нему:

— Так что ж, Гаврила Трофимыч, моего сына калекой оставишь,а ему ничего, что ли⁈

— Тихо, баба! — рявкнул атаман. — За язык твой тоже ответ держать придется. Ты, выходит, Гришку оговорила. А тут круг решает, а не бабьи сопли.

Толпа загудела одобрительно.

Трофим выступил вперед:

— Атаман, скажу тебе, как сосед. Гришка паренек толковый, в драку сам не полезет. За дело заступился — не за себя, а за девку. Хотя этот и за себя не промолчит.

— Добре, — кивнул Гаврила Трофимыч. — Тогда вот что. По уставу за драку и срамные слова полагается наказание розгами. Но коли Бог уже покарал — пусть Семен лежит и помнит, что поганый язык до добра не доводит. Григорий Прохоров — не виновен.

Он повернулся к толпе:

— Решением круга — считать случившееся несчастным случаем. Семену — лечиться, Григорию — благодарность за то, что честь девичью отстоял. Имеются возражения?

Толпа загудела уже одобрительно.

Кто-то крикнул:

— Правильно! Так ему, чтоб знал, как языком чесать!

Женщины перекрестились.

Гаврила нахмурился, поднял руку:

— А вот тебе, Федька, — сказал он, глядя на второго задиру, что стоял мрачный за спинами, — за язык твой поганый и подстрекательство — десять розог. Чтобы неповадно было в девичью честь плевать.

Федьку вывели вперед. Он побледнел, губы поджал, но не пикнул. Два казака положили его на лавку, задрали рубаху, писарь считал удары. Когда все кончилось, Федька поднялся, покачнулся, глядя в землю, сквозь натянутую рубаху проступали кровавые полосы от ударов.

Атаман сказал коротко:

— Вот теперь, считай, порядок восстановлен.

У меня будто камень с плеч свалился.

Атаман подошел ближе, глянул мне прямо в глаза:

— Помни, Гриша, честь защищать можно, но с умом надо, особо промеж своих. Мы казаки, а не разбойники. Понял?

— Понял, Гаврила Трофимыч.

— Ну и добре. Расходись, станичники! — гаркнул есаул.

Толпа постепенно редела.

Дед подошел, положил ладонь мне на плечо.

— Видишь, внучек, правда, как вода, — дорогу найдет. Но запомни на будущее этот урок. До смерти своих никак нельзя, даже за дело, а то круг не посмотрит…

Я кивнул, глядя, как солнце пробивается сквозь кроны деревьев. На душе было пусто. Наконец-то это сумасшествие закончилось — хоть со двора вовсе не выходи.

* * *

После круга прошло две недели. На календаре, если он тут у кого и был, значилсяуже июль 1860 года. Вот уже месяц, как я живу в теле Григория Прохорова. Освоился в новом теле, но с заботами о хозяйстве никак не хватает времени на полноценные тренировки. Удается выкроить не больше часа в день — слезы, по большому счету.