Онлайн книга «Жуков. Халхин-Гол»
|
И тогда в небе вспыхнули три красные ракеты. Сигнал! — В атаку! За Родину! Вперед! — закричал я, сам не свой от нахлынувшей злости и ненависти, и рванул изо всех сил. Бежал, не чувствуя ног, спотыкаясь о кочки и перепрыгивая воронки. В воздухе свистели пули. Рядом упал, застонал боец. Я не останавливался. Видел впереди себя спины наших пехотинцев, слышал их хриплые, злые крики. Мы ворвались на первые японские позиции. Все смешалось в этом кромешном аду — выстрелы в упор, крики «Банзай!», наш родной мат, хрипы, лязг штыков. Я не помню, как выстрелил из нагана в мелькнувшую передо мной фигуру в форме цвета хаки. Помню только широкие, испуганные глаза японского солдата, и как он кубарем полетел вниз по склону. В горле стоял ком, руки тряслись, но отступать было уже некуда — только вперед, только наверх. Японцы не выдержали нашегонапора, нашего остервенения. Они дрогнули, попятились, а потом побежали, побросав пулеметы, раненых, все. Когда все стихло, я стоял на вершине, опираясь ладонями о колени, и пытался отдышаться. Перед глазами все плыло. Рукава гимнастерки были в грязи и в чужой крови. Один из бойцов, седой уже старшина, хрипло спросил, протягивая мне фляжку: — Лейтенант, глотни. Ты сегодня как джигит монгольский рубился. Клянусь матерью, Георгий Константинович, лучшей похвалы я еще не слыхал… — Молодец, Миша! — похвалил его я. — А теперь иди вымойся, поешь и поспи пару часов. Больше пока дать не смогу. — Есть, товарищ комкор! * * * Ночь на тринадцатое сентября выдалась тревожной. Я не сомкнул глаз, чувствуя в воздухе знакомое по прошлым боям напряжение. Японцы — народ упрямый. Получив по зубам двенадцатого числа, они не унимались. Разведка доносила о подтягивании резервов, а в поведении противника сквозила та самая ослиная тупость, когда, не сумев взять лобовой атакой, начинают биться об стену снова и снова, надеясь проломить ее ценой собственных черепов. И они полезли. Снова в том же районе, подбросив до четырех пехотных рот при поддержке артиллерии, но на этот раз мы были готовы куда лучше. Мои приказы по инженерному укреплению позиций, которые Никишев вначале считал излишней суетой, начали приносить плоды. С КП докладывали: «Пошли!». Я прильнул к стереотрубе. В темноте полыхали вспышки выстрелов, трассирующие строчки прошивали ночь, но наши окопы молчали, командиры берегли бойцов. Я знал, что сейчас основная масса пехоты отсиживается в блиндажах, а в траншеях — лишь наблюдатели и дежурные расчеты. Пусть японцы понапрасну расходуют снаряды. И лишь когда их пехота, крича «Банзай!», поднялась в атаку, наши позиции ожили. Застрочили пулеметы, ударили минометы. Особенно отличились бойцы 603-го полка Заиюльева — ребята стояли насмерть, отбивая одну атаку за другой. А потом, в самый критический момент, из-за нашего фланга выползли стальные чудовища — танки капитана Копцова. Я видел в окуляры, как батальон врезался в японские порядки, давя и расстреливая все на своем пути. Это был не бой, а избиение. К утру все стихло. Противник, оставив на подступах до пятисот своих солдат и горы вооружения, ретировался. Потеряли и мы людей — война без жертв не бывает,и каждая такая потеря — словно ножом по сердцу, но японцы заплатили вдесятеро дороже. Однако радоваться было рано. Их наглость после такого разгрома лишь подтверждала, что это не конец, а только начало. Авиаразведка докладывала о подтягивании новых сил к нашим флангам, об усилении японской авиации. |