Книга Товарищи ученые, страница 113 – Петр Алмазный, Всеволод Советский

Разбитые очки и верно, валялись на резиновом коврике на полу машины.

Тут вдруг в «копейке» ожила брошенная рация, и даже осмысленно:

— … ответьте второму! Пятый, ответьте второму!

— Ну вот! — Василий кратко рассмеялся. — Вот что за смех и грех⁈ Когда не надо… — и оборвал себя: — Ладно! Помоги этому фантомасу, я сейчас. Но все-таки осторожнее с ним будь! Чем черт не шутит.

И побежал к своей машине.

Я помог Султанову сесть на траву.

— У вашего друга, — морщась, произнес тот, — отменное чувство юмора. Полагаю, мог бы со сцены выступать. Как конферансье, например.

— Думаю, он нашел себя в жизни, — ответил я суховато.

Мне совсем не улыбалась такая соплежуйская болтовня. Не в тему, ник месту, ни ко времени. Да и вообще никак.

— Да ведь как сказать, — живо возразил он. — Сплошь и рядом бывает такое, что судьба у человека одна, а призвание другое… Вот вы, кстати, не очень похожи на чекиста. А вернее, совсем не похожи.

— Знаете, Султанов-не Султанов-неважно кто, — жестко промолвил я, — давайте помолчим. Мне от этого разговора тошно. И вообще говорить с вами не хочу. Готовьтесь к разговорам в другом месте, а здесь ставим точку.

— Знаете, это может оказаться многоточием…

— Точка, я сказал. Точка.

И отвернулся.

Я ничуть не боялся, что он «выкинет фортель», по словам Волчкова. Я это почувствовал по всем его, то есть Султанова, повадкам. Он в самом деле очень измотан, утомлен, выгорел изнутри от сволочной шпионской жизни, и сейчас если не рад, что она кончилась, то во всяком случае, как гора с плеч у него свалилась. Что будет дальше — неведомо, а пока так.

Но я не испытывал к нему ни малейшего сочувствия. И к покойнику, стывшему в жуткой неестественной неподвижности. За что боролись, на то и напоролись. И никаких интеллигентских передряг: ах, я стрелял, я убил! И что сейчас творится в моей душе?.. Да ничего не творилось. Да, стрелял. Да, убил. На войне, как на войне.

Волчков, меж тем, потолковав по рации, зачем-то полез в багажник своей машины, а вынырнул из него, держа в руках две недлинных доски.

— Первая помощь из подручных материалов, — пояснил он, сбежав ко мне. — Эй, инвалид! Ложись, сейчас шину наложу. Костюмчик твой теперь только в помойку годится, так что пачкай смело. Готовься к тюремной робе!

— Поговорили? — спросил я, разумея радиосвязь.

— Да, сейчас тут будут, — отозвался Волчков, накладывая шину на сломанную ногу. — Перелом несложный, — сказал он, — уж не знаю, тебе от этого легче будет или нет. В принципе плясать сможешь.

— Конечно, это утешает, — невозмутимо заявил задержанный. — Могу переквалифицироваться по сценической специальности. В танцоры.

— Ну, это вряд ли, — с неподражаемо-ехидной интонацией произнес Волчков, продолжая ловко фиксировать шину. — Хотя поживем — увидим! Жить все равно придется, пусть и недолго.

— Это вы в мой адрес?

— А то в чей же!

— Хм. А вот у меня предчувствие, что жить я буду долго и, надеюсь, комфортабельно.

— Ну, если на том свете… И все, хватит пустыхразговоров! Если уж толкуем, то по делу. Мертвяк в машине, шоферюга — кто таков? Поясняй, паразит.

— А стоит ли? Документы при нем. Посмотрите, все выясните.

— Ты здесь не умничай, куриная жопа! Поздно умничать. Говори, когда спрашивают!

Султанов вновь ответил горделиво-туманно, и оба пустились в препирательства — со стороны это выглядело так, как будто два приятеля подкалывают друг друга, довольно остро, но в общем, беззлобно.