Книга Товарищи ученые, страница 87 – Петр Алмазный, Всеволод Советский

— Да. Права есть. Категория «Б».

— Орел! Василь Сергеич, дай ему ключ на всякий случай. Остальные — вперед!

И они пошли вперед, крадучись цепочкой вдоль забора, поросшего вишней, смородиной, сиренью и рябиной — и растворились во тьме.

Пришла тишина. Мне казалось, я слышу, как стучит мое сердце.

— Папа… — заныла Аэлита.

— Тихо! — цыкнул я. Вышло грубовато, но эффективно. Заткнулась. Ночная тишина почудилась какой-то совершенно немыслимой, абсолютной.

Да ведь и час какой — самая глубина ночи перед третьими петухами. По народным поверьям самое зловещее время.

И вдруг темное безмолвие взорвалось гулким ударом, криком:

— Стой! — и гулко хлопнул выстрел.

— Папа! — взвизгнула Аэлита.

Я промешкал секунду, не успев ее удержать. Она стрелой вылетела из машины.

Я глазом не успел моргнуть — а она уже неслась вдоль забора.

— Стой! — я чуть не захлебнулся. — Стой! Куда⁈

И выскочил в другую, левую дверь.

В этом маневре я потерял секунды две. Но быстро настиг беглянку — скороход из нее был, прямо скажем, никакой.

— Аэлита, постой!

— Папа!

По ходу бега и выкриков я стремительно соображал. Единственный выстрел продолжения не имел. Значит?.. Значит, все кончилось.

Чем⁈

— Постой! — я бесцеремонно оттолкнул Аэлиту, первым вбежав на территорию участка.

Здесь над распахнутой входной дверью светила лампочка в плафоне, создавая странноватую освещенную зону, которую обступала тьма. И в эту зону света, то есть на крыльцо, из дома вышел прапорщик с автоматом.

Я не знал, как его зовут.

— А вы чего тут? — недовольно сказал он нам. — Сказано же было: сидеть в машине!

Я виновато развел руками:

— Да вот, не удержал. Дочка ринулась отца выручать, как только выстрел услышала. Как здесь удержишь!

Прапор усмехнулся. Закинул автомат за спину, простучал сапогами по крыльцу:

— Жив-здоров папаша ваш. В подполе был заперт, это верно. Уже вылезает.

— Папа! Папочка! — Аэлита ринулась в дом, прапорщик попытался было удержать ее, да куда там! Махнул рукой:

— Экая бестия, а? — но прозвучало это одобрительно.

— А Рыбин что?

— А этот не очень жив, — прапор умел в черный юмор. — И даже совсем не жив.

— Застрелился, что ли?

Тот кивнул:

— Да. Видать, понял, что дело швах и бахнул себе в башку. Избавил суд от лишних забот.

— И уголовно-исполнительную систему…

— А вот тут еще бабушка надвое сказала. По его делишкам-то наверняка бы вышка корячилась. Так что в суде бы все и закончилось.

Но тут из дома донесся девичий вопль восторга и знакомое счастливое бормотание:

— Аэлитка, дочка… Ты-то как здесь⁈

Ответа я не услышал, да и не надо. Все ясно. То хорошо, что хорошо кончается!

На крыльцо вышел Пашутин. Почти один в один произнес то, что я подумал:

— Ну что? Хорошо смеется тот, кто смеется крайним…

Но тут же добавил:

— А до края-то еще добраться надо!

Странноватое заявление.

Тут он взглянул на меня насмешливо:

— Что, зятек? С тестем-то обниматься будешь?

— Положим, пока еще не зять, — сострил я. — Пока еще не с тестем…

— Ладно, — особист сошел в сад, — это дело ваше, как вы там фигуры расставите. А наше вот какое: завтра будь у меня! Где-то во второй половине дня.

— Так завтра выходной, Борис Борисович! Суббота.

— У нас выходных не бывает, — наставительно сказал чекист. — Это во-первых. А во-вторых, разговор, что называется, не для протокола.