Книга Шурик 1970. Том 1, страница 92 – Петр Алмазный, Юрий Манов

— Только у зама? До самого министра добраться не получилось? — ехидно спросил я.

Егорыч пропустил мою колкость мимо ушей, продолжил:

— Валентиныч обещал разобраться.

— Валентиныч? Вы с замом на короткой ноге? Ну у вас и связи!

— Он был моим командиром в полковой разведке. После «Восточного» у меня в долгу. Так и сказал, когда мы уходили на задание: «Ребята, кто живым останется, по гроб жизни в долгу буду». Я один остался из всего разведвзвода. Он меня сам в госпиталь провожал.

Я прикусил язык и посмотрел в глаза Егорычу. И вдруг понял, что он — совсем не старый. Только седой совсем и морщин много. Сколько ему? Семьдесят? Шестьдесят?

— Мне пятьдесят шесть, — словно угадал мои мысли Егорыч. — Тогда, в сорок четвертом, как раз тридцатник разменял. Ребята в форте на именины мне патронов собрали на целый магазин. И две гранаты. Мы два часа одним взводом форт «Восточный» удерживали, пока наши не подошли. Немцы нас минами забросали. Шансов выжить не было совсем. Я — выжил. Там и поседел.

Я, потрясенный, молчал.

— Но я это не к тому, что мне кто-то должен. Я вот о чем, — Егорыч снова похлопал по папке. — Я, может, для того на «Восточном» и выжил, чтобы инженер Тимофеев в ночные сторожа не пошел, понимаешь?

Я молчал. Я еще не понимал, но, кажется, начинал понимать. Не только Егорыча, все его поколение.

— Оставишь мне папочку на пару дней? — попросил Егорыч. — Завтра Валентиныч инженеров лучших собирает. Но нужно обоснование. На одну страничку, понимаешь. Для министра. Сделаешь?

Я кивнул. Это правильно. Большим начальникам недосуг во все техническое вникать. Достаточно одной странички А-4про суть. А в тонкости пусть вникают технари. Им за это зарплату платят.

И тут я понял, что очень хочу выпить. Ну очень хочу! Никогда еще со мной такого не было.

— Пал Егорыч, а может, заглянем к девушкам на склад? Возьмем бутылочку этого, плодово-выгодного? Денюжку я отдам. Хоть сейчас, хоть завтра им занесу.

— Даже не думай пить этой гадости. Я налью тебе хорошего коньячку. Рюмочку. Одну. Больше не надо.

Мы сидели за прилавком овощного павильона. «Стол» украшала коробка подарочного армянского коньяка. Егорыч угостил гусыню хлебным мякишем, честно налил нам по рюмке, бутылку снова спрятал в коробку. Из «Спидолы» весело трепались про красивую забугорную жизнь и про нарушения прав человека в странах соцлагеря. Шла программа «Глядя из Лондона». Про меня сказали мельком, что местоположение талантливого советского ученого Александра Тимофеева, осмелившегося открыто критиковать советский режим, пока неизвестно. Скорее всего, уже гниет в подвалах Лубянки. Егорыч на эту ерунду уже внимания не обращал, ждал литературную программу. Обещали продолжение чтений «Архипелаг Гулаг» Солженицына.

— Слышал что-нибудь про него? — кивнул Егорыч на приемник.

Я понял, что он — про Солженицына и кивнул.

— Ну и как тебе? — спросил Егорыч.

— По-моему, хрень. Язык кондовый. Читать тяжело.

— Так серьезная литература. Про серьезное пишет.

Я пожал плечами.

— Можно и про серьезное легко. Вот, Шаламов. Не читали? Ну, Достоевский тогда. Или Хэм.

— Это кто ж такой?

— Хемингуэй. Хороший писатель.

— Что за фамилия такая? Испанец?

— Американец. Хотя про Испанию у него тоже есть. «Фиеста», про корриду.

— Воевал?

— Да, в береговой охране. Охотился на немецкие подводные лодки.