Книга После развода не нужно возвращать, страница 34 – Катя Лебедева

— Господи, ты как разговариваешь? Сам себя слышишь? — фыркаю, и ком обиды и горечи сдавливает горло. — Ты сам себе противоречишь с каждой новой фразой! Давай же вспомним, Глеб! Не так давно ты позвал меня через чертово смс на гендерную вечеринку! Ты и Ира! Моя сестра!

Если бы мой крик сейчас услышали партнеры, боюсь, контракт был бы нам заказан. Они бы точно разочаровались в таких «семейных ценностях», и нашли бы кого-то более надежного и сдержанного.

— А теперь ты стоишь здесь, с лицом непроницаемого сфинкса, и заявляешь, что не женат и хочешь на мне жениться? Ты слышишь себя? Это верх абсурда, дешевый фарс, в котором ты отвел мне роль безумной зрительницы!

Кричу и жду оправданий, объяснений, хоть какой-то жалкой попытки прекратить этот цирк, но вместо этого Глеб, не проронив ни звука, разворачивается и направляется к выходу. Он просто выходит в коридор, не удостоив меня взглядом, его плечи под дорогой тканью пиджака напряжены, а походка остается мерной и властной, будто он покидает очередное деловое совещание, а не место скандала.

— Постой! — я иду за ним, и стук каблуков оглушительно эхом разносится по глянцевым просторам безлюдного коридора, разрывая офисную тишину. — Глеб! Ответь мне уже! Почему ты снова игнорируешь меня, как тогда? Почему ты несешь этот вздор, а когда я прошу правды, ты просто отворачиваешься? Что в тебе сломалось? Как можно быть настолько жестоким, бесчувственным человеком?

Он идет впереди, не ускоряя шаг, не оборачиваясь, словно глух и слеп к моему отчаянию. Его молчание ранит острее любых колких слов, оно такое же унизительное, как и шесть лет назад, когда он наблюдал за моими слезами с тем же безразличием.

Наконец он подходит к массивной дубовой двери с лаконичной табличкой «Г.П. Саржинский», толкает ее и скрывается внутри, не утрудившись придержать ее для меня. Я врываюсь вслед за ним, все еще пылая от ярости и чувства полной, беспросветной безысходности.

Просторный, аскетичный кабинет залит мягким светом заходящего солнца, и в самом сердце этой суровой, мужской вселенной из полированного дерева, кожи и стали стоит Алиса. Она что-то увлеченно и серьезно рассказывает помощнику, но, увидев Глеба, ее личико озаряется таким безграничным, чистым счастьем, что у меня перехватывает дыхание, а сердце сжимается от щемящей боли.

— Папа! — она срывается с места и мчится к нему, как будто кроме него в мире ничего не существует.

Глеб наклоняется, и его движения, всегда такие резкие и властные, вдруг становятся удивительно мягкими, почти благоговейными.

Он подхватывает ее на лету, легко, словно пушинку, подбрасывает в воздух и, поймав, прижимает к своей груди так крепко, будто хочет вобрать ее в себя. Алиса взвизгивает от безудержного восторга. Он кружится с ней, а потом прижимается губами к ее щеке.

Это не поцелуй, а нечто большее, жест жадного, почти отчаянного облегчения, и я вижу, как его глаза закрываются на мгновение, будто он впитывает в душу это мгновение, эту близость, которой был лишен долгих шесть лет.

— Я так по тебе соскучилась, — шепчет она, уткнувшись носиком в его шею, и ее голосок трепещет от переполняющих ее чувств. — Так сильно.

Я останавливаюсь на пороге, словно вкопанная. Все гневные слова, все упреки и вопросы застревают в горле, отравляя меня изнутри. Я не могу, не имею права устраивать сцену при дочери, не могу рушить этот хрупкий, вымышленный, но такой желанный для нее мир, который он так внезапно и уверенно материализует своим появлением.