Книга Чужие грехи, страница 8 – Елена Грасс

Объяснить вряд ли получится, но её боль и переживания воспринимал как свои личные. Словно меня обидели, оскорбили, бросили.

Голова кру́гом от ощущения, что это сейчас я отец, а не этот ублюдок и именно мне необходимо принять решение куда мы будем двигаться дальше.

— Родители знают про беременность?

— Нет. Я не могу им признаться, боюсь. Да и может ненадо признаваться? Я сделаю аборт.

— Когда ты узнала про беременность?

— Неделю назад, но срок уже приличный.

— Сказала ему, что он ответил?

Настя заплакала и начала вертеть головой, будто стряхивая мысли из своей головы, пытаясь выкинуть из памяти тот разговор со своим Сашенькой.

— Он сказал мне: залетела? Точно мой? Может к кому прыгала кроме меня в кровать, а на меня повесить хочешь? Представляешь меня, прыгающей по чужим кроватям, Максим? У меня кроме него не было никого. Я клянусь.

Ей не надо было клясться, я и так это понимал. Да и какое мне дело до этого. Это её жизнь и отношения, как я мог осуждать или не осуждать. Я вообще не имел привычки давать действиям людей оценки: плохо или хорошо, прав или не прав.

Мои принципы были просты: если косячил и понимал, что не прав, извинялся. И жил дальше, ничего не ожидая от людей взамен.

На следующий день она поехала в женскую консультацию и врач сказал о том, что уже поздно делать аборт, почти три месяца, вариантов нет, рожать.

Она по глупости своей, неопытности, юности, влюбившись в этого ублюдка перестала следить за своим циклом, не предавая значения этим вещам. Вот и пропустила момент, когда ещё что-то можно было сделать.

Тогда врач сказала: на этом сроке, во-первых, никто не согласиться делать аборт, нет медицинских показаний для такого прерывания беременности. А во-вторых, вероятность родить будет крайне мала в будущем.

Я прошёл с ней несколько врачей, Настя не хотела на тот момент оставаться одна.

К ситуации, которая произошла с мелкой вся семья оказалась не готова. Мама больше молчала и плакала. Отец сначала уехал на дачу и не хотел ни с кем разговаривать пару дней. И я его понимаю, я сам как «мешком прибитый». Но потом все взяли себя в руки и сплотились. Как всегда!

Настя очень переживала за реакцию отца. Но когда он вернулся с дачи, он вёл себя словно за окном обычный день обычного времени года, обычный ребёнок, живущий в её животе и обычная жизнь… Наверное, так и было. Или мы решили засунуть голову в песок?

Казалось бы, после разговора с тем ублюдком Настя должна была как-то переосмыслить, переиграть в своей голове и не принимать его больше в свою жизнь.

Но она вдруг сама поверила в то, что я сказал ей тогда по глупости, и как мантру повторяла, что он ошибсяи поймёт потом, как был неправ. Звонила, писала, искала встреч с ним, выпячивая возле зеркала живот, фотографируя его, показывала, снимая видео, смотри, мол, твой сын, вот такой он будет через несколько месяцев.

Сначала он нехотя брал трубку, говорил снова и снова о каких-то деньгах, потом просто игнорировал её звонки, и она сдалась. Смс оставались непрочитанными.

Прошло несколько недель и теперь все разговоры о Сашеньке сводились к тому, что он в прошлом, что он не хочет ребёнка, что он хочет от неё только денег и ничего больше.

Её штормило из стороны в сторону. Сначала я удивлялся, потом злился, потом бесился.