Книга Прима, страница 12 – Ники Сью

Не придумав занятия лучше, я брожу вдоль коридоров и натыкаюсь на этот сад.

Тихонько открываю дверь, пораженная тем, что вижу. В центре стоит круглый стол, на нем лежат однотонные альбомы, совсем не похожие на детские, уж больно скучные. В органайзере аккуратно выстроились карандаши, острием вверх. Я оглядываюсь, на полках расположились горшки с фикусами, пальмами, азалиями и другими экзотическими цветами. Воздух пропитался сладкими ароматами, которые вызывают непроизвольную улыбку.

А еще здесь безумно много роз — белые, красные, желтые, розовые, даже черные… Они растут вдоль стен, на подоконниках и даже на потолке! И они же изображены в одном из альбомов. Невероятно красивые.

Напротив одного из горшков я останавливаюсь, разглядывая белые маленькие цветочки. Они отдаленно напоминают уличные ромашки. Наклоняюсь, чтобы узнать, пахнет ли как-то растение и вдруг слышу позади себя мальчишеский голос:

— Можешь сорвать, — говорит Глеб, облокотившись о дверной косяк. Он как обычно хмурый, руки скрещены на груди, и взгляд такой холодный, чужой, словно передо мной сын Снежной Королевы, а не моей мамы. Хотя и она практически не улыбается. Волосы у Глеба растрепаны, словно он забыл причесаться. Не зря Агриппина постоянно твердит ему за завтраком, что пора подстричься.

— Зачем? — оглянувшись, спрашиваю я.

— Разве тебе не нравится?

— Нравится.

— Тогда сорви.

— Но… — я нерешительно топчусь на месте. С одной стороны, мне кажется, что если Глеб предлагает, надо выполнить его просьбу, вдруг мы станем ближе, если я буду сговорчивее. С другой же, мне не нужен этот цветок и рвать его не имеет смысла.

— Если хочешь, надо брать, разве нет? — он склоняет голову набок, и я почему-то завораживаюсь его взглядом. В отличие ото всех, кто меня теперь окружает, в глазах Глеба есть эмоции. И они направлены в мою сторону, а не сквозь меня.

Раньше, когда я жила в детском доме, было проще что ли. Мы собирались с девчонками за большим столом и играли в карты, иногда к нам присоединялись мальчишки. Они всегда блефовали, но в округе звучал смех, разные голоса, наполненные энергией. А в прекрасном замке нет ни голосов, ни смеха, ни уж тем более энергии.

Наверное поэтому, чтобы не показаться какой-то не такой, я подчиняюсь просьбе Глеба и срываю растение. Корешок выпускает сок, его капли попадают на кожу моей руки, и я тут же вздрагиваю. Больно.

— Ай! Щипит, — пищу я, на что Глеб лишь разводит руками.

— Млечный сок ядовит, вызывает ожог или аллергическую реакцию, — сообщает Гордеев спокойным, будничным тоном, будто ничего такого не произошло.

— Тогда! — вскрикиваю обиженно я. — Зачем ты сказал сорвать его?

Он вырастает напротив меня, и смотря прямо, с присущим высокомерием, отвечает:

— А ты думала, что если сорвешь вишенку, не будешь платить?

— Что?

— Скажи спасибо, что я не предложил тебе что-то похуже, — сообщает он. Отходит к столу, отодвигает стул и садится в него, чувствуя себя прекрасно. А мне больно. Не столько от раны, сколько от ситуации.

— Я не виновата, что твоя мама меня удочерила, — поджав губы, дрожащим голосом говорю я. — Если тебя что-то не устраивает, скажи ей об этом.

— А не ты ли тут пытаешься из кожи вон лезть, чтобы мама тебя похвалила? — ядовитым тоном кидает он. А мне и сказать нечего, ведь прав, по факту прав.