Книга Красная тетрадь, страница 173 – Дария Беляева

Сегодня Эдуард Андреевич сказал, что девочки и мальчики будут проходить процедуру отдельно. Мы этому очень удивились. Иногда мы ходили в процедурную по очереди, иногда лежали там все вместе, но нам было не совсем понятно, зачем делить нас по половому признаку.

Андрюша сказал:

– Наверное, мы будем голые.

Я сказал:

– Не знаю, а зачем?

Валя сказала:

– Может, это такая процедура, где важен пол.

– Да, – сказала Фира. – Например, мальчикам будут давать задания более тяжелые, и Эдуард Андреевич не хочет, чтобы они расстраивались.

– Или, – сказал Боря, – он вам объяснит, что вы будете шпионскими межгалактическими проститутками.

– Фу, – сказала Фира. – Ты ужасен. Может, он вам объяснит, что в Космосе падение нравов и это вы будете шпионскими межгалактическими проститутками.

– Есть вечные ценности, – сказал Боря. – Девки, алкашка, война. Наверняка в Космосе все то же самое.

Он развернулся к Вале и, удивительно точно скопировав интонации Эдуарда Андреевича, сказал:

– Толмачева, без радости вам сообщу, что ваша работа в Космосе не будет ограничена кровавой резней без разбора. Многие вещи, которые вам придется выполнять, сейчас покажутся вам неприемлемыми, но…

Боря осторожно взял ее за талию, и Валя со всей силы стукнула его по руке.

– Идиот!

– Вот увидите!

– Фу, какой ты пошлый, Боренька, – сказала Фира. – Ничего тебе теперь не расскажу.

Я сказал:

– Уверен, разделение носит не социальный, а чисто медицинский характер.

Правда, что я под этим подразумевал, было мне не очень-то понятно, зато фраза вышла максимально нейтральной.

Боря все дурачился. Я этому радовался, но знал, что как бы весело и бесшабашно Боря ни вел себя днем, ночью он частенько задыхался.

Он тонул.

Сначала я думал, что ему только кажется. Психика человеческая – вещь хрупкая и не до конца изученная. Мы с Андрюшей сидели с Борей, ждали, пока он прекратит задыхаться, и чем дольше я смотрел на него, тем яснее понимал – он в самом деле всякий раз оказывается в море, не то в собственной, не то в Володиной памяти.

А еще чуть погодя я понял, что Боря делает это специально, чтобы себя помучить. Я понял, что он так себя наказывает. Как-то раз я проснулся и услышал, как Боря скрипит зубами, шепчет:

– Твою же мать.

Я хотел спросить, что происходит, но секунду спустя увидел, как блеснули в торжествующей улыбке его зубы. Еще секунда, и он весь задергался, пытаясь вдохнуть.

Потом, когда все успокоилось, я попытался поговорить с ним, но Боря сказал:

– Нет, не надо про это «пиздеть», а то получишь.

– Но тебе так легче? – спросил я.

В темноте Борины глаза странно и нездорово блестели. Потом он сказал:

– Кажется, так.

Я не знал, как найти нужные слова, как объяснить Боре, что ему не нужно топить себя ночью, чтобы иметь право смеяться днем.

Наверное, я вообще не тот человек, который мог бы в этом случае помочь, я сам наказываю себя, когда недостаточно успеваю в учебе или в чем-нибудь виноват. Но одно дело – причинять боль себе самому, а другое – смотреть, как мучает себя товарищ.

Я очень переживаю за Борю.

Тем не менее я собирался написать о процедуре. К ней и перейдем. Процедура в самом деле нам предстояла неприятная.

Я сказал девочкам:

– Потом мы вам все обязательно расскажем.

Однако я зря так сказал. Несмотря на то что я дал честное слово, говорить обо всем, что происходило в процедурной, мне совершенно не хочется.