Книга Терра, страница 126 – Дария Беляева

– Ты его люби.

– Не буду его любить, он мне голову оторвет.

– Нет, Боречка, не в этом дело. А в том, чтобы выручать друг друга, в том, чтобы помогать друг другу. Мы тебя по большой любви родили, мы тебя любим.

Все это казалось мне тогда таким неуемно слащавым, сентиментальным. И во сне-воспоминании тоже, хотя я и понимал намного больше обо всем: о разговорчивой маме, о своем отце, о смерти и о любви.

Ну чего ты несешь, я думал, вот он тебе пропишет, будешь с синяком ходить и о любви говорить?

Я ей не верил, я на нее даже злился. Я понимал ее так же мало, как когда подслушивал ее разговоры с бабушкой. Помню, как мама бабушке говорила всякое такое, что теперь уже ничего не значит.

«Да слушай, ма, Светка же из тех, кому хуй из-за угла покажи, и она залетит».

«Ничего не хочу слышать про ваучеры больше!»

«Да мне сегодня снился гроб с зерном. Это к чему вообще? Посмотри-ка в соннике».

«Как Боречка? Маленький, хорошенький пасючок. Фото Виталька обещал выслать вам завтра…»

Это все были взрослые разговоры, мне тогда мало что было понятно. И во сне я тоже мало что понимал про мамку и про ее короткую жизнь. Мне казалось, я снова такой маленький и такой глупый.

– Ну ладно, я понял про выручать, про помогать. Пошли на качельки теперь.

Она засмеялась и сказала:

– Ничего ты не понял, но ты поймешь. Ты самый умный мальчик на земле.

А потом вода зажурчала и унесла мою мамку с собой. Я проснулся взрослым, среди ночи и судорожно стал искать ее.

Не было, не пришла. Но что-то она такое со мной сделала этим сном-воспоминанием, сном-и-воспоминанием. Больше мне пользы от нее было, чем от «Тайленола», и ото всех на свете таблеток, и ото всех сиропов в мире.

Папкин троюродный брат, Васька, сел в тюрячку за разбой, еще ментов каких-то пострелял. Так он об этом досадливо говорил, словно комара случайно убил, а это же живые люди. Кому как, а мне ментов было жалко, каждый человек в смерти открывается беззащитно, печально, а кого не жалко-то?

Ой, наполнись-ка сочувствием ко всем земным людям, ну хоть слегка, и сразу увидишь, как оно все плохо на самом деле обстоит. Наберись жалости на каждую песчиночку на пляже, и станешь мудрым, как Будда.

Мне и Ваську было жалко, хотя он беспримерный мудак. В тюрячке вдруг изменился, стал отцу написывать, как оно, как живется, о чем поется. Говорил, тетенька у него есть, пишет ему длинные письма и присылает сласти. Ездила в Турцию, значит, одежду покупать (она на рынке работала), и про него не забыла, привезла рахат-лукум.

А буквы-то, писал Васька, не наши, турецкие, не врет, значит, что импортный.

Тетенька была примечательная: немного говорила по-турецки, немного по-польски, умела ко всем подход найти, к кому лаской, к кому разумом. И жила-то она в Москве, работала в Лужниках, с семи утра стояла, куртками торговала. Работящая была, всем тетькам тетька. Короче, он писал отцу, как ее любит, что жизнь свою переоценил, что болеет здесь от тоски, цитировал Пушкина, вскормлённый в неволе орел молодой, значит.

В общем, совсем другой человек. Отцу все это не особенно интересно было, а вот мы с мамкой следили за Васькой и его тетькой (которой имени даже не знали), как за героями мексиканского сериала.

Не скажу, что я в него-таки верил. Жалостливый-то я жалостливый, сентиментальный я человек, а Ваську знал немножко, он и приезжал один раз, правда, уже после отсидки. У мужика три зуба золотых, весь в синих партаках, курит «Приму» и всех на хуй посылает, прям через слово.