Книга Терра, страница 135 – Дария Беляева

Два вопроса занимают меня превыше всего. Номер раз: как так выходит, что мы становимся нашими родителями? Номер два, связанный с первым больше, чем мне тогда, в семнадцать, казалось: и где же граница между долгом и самим собой?

Что ты в этом мире задолжал и кому?

Я смотрел на мамку и не видел даже тени этих вопросов. Они все отступали перед ее эгоистичной любовью ко мне.

Я был ее крысенком, и в тот момент ее не волновали чужие дети.

– Боречка, – сказала мама. – Поступи, как знаешь, как можешь. Как тебе сердце подскажет.

– А если оно подсказывает мне жить да радоваться, это значит, что у меня трусливое сердце?

Сам я не трусливый, а сердце – трусливое, вот как. И чего сразу трус, если умирать не хочешь? Если живешь один раз, солнце у тебя будет – одну жизнь, любовь – одну жизнь, разум – одну жизнь, водка – и та одну только жизнь. Чего тогда? Все проебать безжалостно?

– Не значит, Боречка.

Мамка дотронулась кончиками пальцев до моего носа, пощекотала, как в детстве.

– Боречка, хороший мой, у меня нет для тебя подарка.

– И не надо мне подарка, ничего не надо, только побудь еще со мной. Поговори да постоим просто вместе.

– Но вот тебе мой подарок, – закончила она так, будто меня и не слышала. Мамка встала на цыпочки да поцеловала меня вдруг в лоб. И в этом поцелуе было все: нежность, понимание, желание, чтобы мне было счастье.

Тепло ее холодных губ (правда так!) меня всего согрело.

Было и главное: дозволение принять собственное решение. Не в том смысле, что чего-то там новое порешать, а в том смысле, что сердцем его принять, осознать, понять.

Я как бы сказал ей:

– Не хочу умирать.

А она мне как бы ответила:

– Не умирай.

Да и пропала с глаз долой. Осталась в сердце.

А у отца мамкиного мать в оккупацию с немцем одним спала. Как все такие девчата, за шоколад, тушло и колготки. У нее на руках сынок годовалый, а тут – война. В Ивано-Франковске, в городе ее, стояло дохренища фрицев, наглых таких морд. Ну она себе для секса выбрала обер-кого-то-там, бегала потом от него аборты делала и спала спокойно, а Володечка ее шоколадки ел.

Да, шоколадки ел. Ну, значит, трахала фрица своего так и эдак, быстро ему понравилась, он ей мармелад носил грушевый. Ну и всё. А потом она увидела, как этот ее обер-кто-то-там расстреливает не то жидят, не то партизанчиков – маленьких, и ее всю перекорежило. Она жила, как бабочка, не видела зла. Ей было все равно, кто и как, лишь бы чего принес. А тут ей не жилось больше, все думала о мальчишках мертвеньких. А фриц переживал, что она приболела страшно, зиму не переживет, застудилась (это он ошибался, все от земли было, все ее болезни).

Вот лежит, значит, неспокойно ей ночью, а фриц рядом храпит. Морда у него лощеная и выбрит гладко, а мальчики под землей лежат, в общем рву. Расплакалась вдруг, что она полицаечка, что мальчиков жалко и вообще обо всем на свете, о мире, о войне. Фриц проснулся, а она ему:

– Спи, спи.

Она была ласковая тетенька, ручная, он и заснул. У таких тетенек все засыпают. А она босая пошла в ванную, умылась, волосы забрала лентой, как девочка, потом сходила на кухню, письмо трехлетнему сынку написала и с ним еще постояла. Думала, как оно так вышло. Почему она взяла и отказалась от спокойной, сытой жизни? Даже если Советы вернутся, то это не завтра будет, тогда почему?