Книга Терра, страница 241 – Дария Беляева

И Уолтер кивнул. Иногда хвалят за честность, но сегодня я был не из этих.

– Если мы запустим экологическую ситуацию в городе…

Экологическую, надо же.

– Так не запускай, – сказал я. – Чего тебе от меня надо? Ты мне отца убил.

– Ваш отец, мистер Шустов, был достойным зверем своего вида. Он не боялся.

– До самого конца не боялся.

А в конце все боятся. В детстве я мечтал умереть на сцене, как Миронов (ну, актером-то я при этом становиться не хотел, так что на сцену для акта умирания пробраться было бы сложно), а потом подумал, сколько б на тебя ни смотрело людей, все равно все они бесконечно отдалятся в оставшийся миг.

– Короче, – сказал я. – Ты меня не понял еще? Я не буду заниматься это херней.

– Мистер Шустов, нам требуется ваша помощь. Как крыса, вы должны…

– Должен, а платить не буду. Если б всякий, кто должен, платил бы, люди б кредиты брать перестали.

– Мистер Шустов, люди могут погибнуть…

Но слушать я его не стал, пошел к дому. Там, внутри, в прохладном холле, вместо того чтобы направиться к лифту, я развернулся к лестнице. Где-то на пятой ступеньке меня настигло ужасное в себе разочарование.

Ничуть я не разумнее Мэрвина, в самом-то деле. Не взрослее. Одного мы поля ягоды. Бегаем от ответственности, и все наперегонки.

Вот я опять расскажу историю из моего собственного детства. Вообще это, если так подумать, не совсем и история. Скорее воспоминание, блистающее в темноте детства, откуда мы все по-настоящему выходим только к шести-семи годам.

Помнится мне и сейчас, как летом шел холодный дождь, и я сидел в кресле, такой маленький-маленький, а все вокруг казалось очень большим. У всего был масштаб, у всего было величие. На кухне пахло кофе, мамка мне обычно капельку наливала, черного кофе, как я хотел, чтобы скорее вырасти. Сколько там было-то? На донышке, и я макал туда печенье, длинную палочку из песочного теста, а потом ложкой вычерпывал размокшие крошки.

Запах кофе, запах дождя, запах отсыревших обоев и песочного печенья из жестяной коробки – вот что оттуда сохранилось ясно-ясно.

Сидел я, значит, ждал свой кофе и думал, что в жизни одна беда – умер дядя Коля, а в остальном все хорошо. Мне не было грустно, но я немножко размышлял о смерти. И вдруг у меня такое осознание возникло, что я тоже умру, как дядя Коля, и буду лежать в гробу, ждать, пока меня кто-то в лоб поцелует. Мама принесла кофе, и я его выпил, лег в постель, как это в дождь приятно, и чуть задремал. Потом проснулся, глянул на мамку.

Она сидела перед зеркалом, покачивалась, и стул под ней поскрипывал. И еще один был запах, очень-очень важный. Аромат дешевой косметики, такой прям, из перехода.

Мамка, смотря в зеркало, вдруг заметила, что я какой-то взвинченный, из-под одеяла хочу выбраться, вожусь.

– Ты что, Боречка? Я думала, ты уснул.

– Мам, а я умру?

– Умрешь, Боречка. Все умрем.

Говорила она это с невесомой, почти неразличимой печалью, легонько так затосковала, будто облачко над ней проплыло.

– А я буду в гробу лежать?

– Будешь, Боречка. Все будем.

Мамка поискала на туалетном столике нужную ей помаду, а я сказал:

– Нет, ты меня в гроб не клади. Я не хочу там лежать. Там тесно, там неудобно.

– Я тебя ненадолго положу, Боречка, а потом я тебя съем. И некому будет лежать.

Ой, ну был бы я нормальным ребенком, самым обычным, маялся бы потом и по психотерапевтам всю жизнь шлялся. А тут не испугался и даже успокоился тем, что буду у мамы в животе, как до рождения.