Книга Терра, страница 293 – Дария Беляева

Реджи сказал:

– Денек, конечно. Когда же это уже докопаемся?

Дождь заканчивался, потом лил снова, прятался и возвращался, словно игривый ребенок.

– Всю яму нам затопит.

– А затопит и ладно, не под фундамент же копаем, – сказал парень по имени Майлз, коммивояжер из Западной Вирджинии.

– Под фундамент, – ответила на плохом английском Жюли, французская бомжиха, которая проделала долгий путь сюда из самого Марселя. – Общественного здоровья.

Я засмеялся.

– Круто сказала.

– Мне всегда говорили, что я умею произносить речи. Могла бы стать чьим-нибудь пресс-секретарем.

– Это уж точно, – сказал Реджи. – Давай моим.

Совместная работа сближала нас всех, и уже не было разницы между конъюнктивитно-красноглазой Жюли и симпатичным, принарядившимся мной. Здесь, в яме, все были равны.

Я не знал, что будет дальше, но сейчас я на самом деле был счастлив. Вдруг грехи мои искупились сами собою, я был среди братьев и сестер, делал важное дело, нашел место, в котором я был в тему, нужен, даже необходим.

Ну да, я не был героем-одиночкой, Данилой Багровым или Гарри Поттером, я был одним из многих, но разве наше множество не было охуительным, прекрасным и по-настоящему человечным?

Под этим недружелюбным темным небом, всегда готовым разразиться дождем, с лопатой в руках, в разъебанных туфлях «Кавалли» и в испачканном грязью пальто «Ральф Лорен» я был счастлив.

Вдруг среди людей в рабочих комбинезонах я увидел своего отца в застиранной рубашке и в старых брюках, он был мокрый насквозь, трупно-желтоватый в холодеющем к вечеру свете.

– Скоро, – сказал он, ловко и сосредоточенно копая.

– Я знаю, – ответил я одними губами.

– А? Чего? – спросил Реджи.

– Да ничего. С отцом говорю.

– О, мама моя тоже тут. Карга старая. Копает.

Прям по Высоцкому все. Наши мертвые нас не оставят в беде.

Реджи среагировал как надо, как никто никогда не реагировал. Он был крысой, и он понимал меня, как может понять только зверь одного со мной вида.

И я знал, что так здесь поймет меня каждый. Я мог подойти к любому и сказать, что мой мертвый отец рядом, что он здесь, со мной. Почему-то это было важно.

– Тебя есть кому съесть? – спросил вдруг Реджи.

– Нет. Маяться буду. Но в России у меня много родственников. Вообще в бывшем Союзе. В Белоруссии, в Украине. Я, правда, не думаю, что им сообщат.

– Если чего случится, я их найду, сошлю тебя.

– А у тебя есть кто?

– Племянница есть, четырнадцать лет ей.

– Слушай, а если она меня сожрет, я ей буду являться?

– Ну, будешь, только какая от этого радость, она ж не семья.

– И то правда. Не семья.

Я глянул на отца, он криво усмехнулся.

Скоро. Ну да. Я и сам это чувствовал.

– А занимаешься-то ты чем?

– Да кокаином, – сказал я.

– Вот чего, какое дело.

Почему-то мне казалось, что об этом можно говорить, что здесь говорят всё.

– А ты? – спросил я.

– Да фермер я. У отца вот маленькая шахта была, на берегу Уорриор-ривер, это в Алабаме. Но теперь она заброшенная стоит.

Мы поглядели друг на друга, взгляд Реджи стал еще ярче.

Да, скоро, все как сказал отец. Я чувствовал темноту, этот ужас, и все его чувствовали, по нашему, так сказать, котловану прокатилась не волна, а целое цунами напряжения.

Под тонким слоем земли, совсем недалеко, спала дрянь, которую невозможно себе представить.

Знаете, почему меня не мучили воспоминания о темноте все эти годы? Потому что даже в памяти ее почти невозможно воспроизвести, и все, что я могу сказать сейчас, – лишь отблеск, искорка от того темного огня, от моих шестнадцати, от моих двадцати девяти.