Книга Терра, страница 95 – Дария Беляева

– Мама, а так-то я правильно живу?

Прошел мимо ларька с донер-кебабами, из коробки рядом торчало штук семь кошачьих задниц, выбросили ребяткам, что за день человечкам не продали. Пахло маняще, хоть сам рядом с котами на колени вставай, ройся, ищи себе мясца. Я подумал о мисс Гловер. Скучает она вообще-то?

Я остановился, и мамка тоже, взглянули мы друг на друга. Ничего она не сказала, только пожала слабыми плечиками, поджала синие губы. А когда они были красными, как часто она меня ими целовала, и не упомнить.

– Я хочу, чтобы у тебя был дом. У всякого ребенка должен быть дом.

А я хочу землю целовать, в которой косточки твои остались, вот мой дом. Такая тоска на меня напала, Эдит меня растревожила, и я обнял маму. Лицо ее освещала неоновая вывеска «Донер-кебаб», придавала лихорадочной, температурной красоты ее бледным щекам. Я увидел слезы, крупные, прозрачные, призрачные. Они стекали ей за воротник вместе с водой, срывавшейся с ее волос. Ой, какая то горькая вода, в которой тонешь – горше слез, утяжелила ей волосы, заставила вспухнуть губы – эта далекая, сибирская вода.

Да и плакала мамка ею же, другой воды в ней не было.

– Знал бы ты, Боречка, как я с тобой рассталась, как мне больно было тебя тут бросить.

Сверху, из одного окна в многоквартирном доме, неслась, как лавина, клубная, заводная музычка. Жизнь кипела, коты мяукали, люди смеялись, горели фонари. А говорят, что кладбище – печальное место. Теперь все места печальные.

Так блестела ее кожа в неоновом свете, но от того еще более тусклыми, неживыми казались глаза.

– Ты моя радость, – сказала она.

А ты, думал я, моя печаль, ну чего ж ты так, ну как ты меня оставила?

– Я всегда буду тебя любить, где бы ты ни был, куда бы ни попал.

– Правда?

– Это одна правда во всем мире.

Я улыбнулся, обнял ее сильнее, холодную и родную, увидел, что коты вылезли из большой коробки и смотрят на меня, глазами своими фосфорически блестят. Выставил им, значит, средний палец, сказал:

– На хуй идите. Вам меня не сожрать.

А когда к мамке обернулся, так не было ее уже.

Ну и пошел я дальше со своим мешком, счастливый, успокоенный, до одного из поворотов, за которым подумал: а может, все это блажь, может, это я сам себя баюкаю, сам укачиваю, сам себе колыбельные пою – один.

Пришел я домой (в отсутствие дома, если точнее) часа в три ночи, притащился со своим мешком, всех перебудил и долго-долго мы примеряли шмотки (неплохие, кстати) и притворялись приличными людьми.

– Зацените-зацените, – сказала Марина. – Похожа я на девчонку, которой папа подарит машину?

– Для начала, – сказал Мэрвин, – ты похожа на девчонку, у которой вообще есть папа.

Сам он тоже набрал себе маек со скейтерскими принтами, такой гордый ходил, как если б сам их сшил.

– Ребята, – сказал я, – давайте-ка подумаем про китайских детей, которым еще хуже, чем нам.

– Не скажи, – ответил Андрейка, пытаясь влезть в джинсы, которые явно были рассчитаны на мальчишку помладше. – Им сегодня хотя бы дали плошку риса.

Алесь сидел в углу с отрешенным видом, иногда в него кидали какие-нибудь вещи, но он ничего не мерил.

– Я думаю, – отвечал он, и я смеялся вместе со всеми – у Алеся был забавный вид, но в то же время отрешенный и странный.

Короче, мы веселились как могли, окончательно проснулись и пили теплое вино, забытое на трубе, почти глинтвейн, если так подумать. Марина раскраснелась и вещала: