Книга Ловец акул, страница 216 – Дария Беляева

Мы с Лизой остались стоять в полутемном подъезде. Сквозь маленькое окошко пробивался ледяной северный свет, пахло мусором и морем.

— Я понимаю, — сказал я. — Почему Лара себя убила.

А Лиза пнула дверь.

— Сука, — сказала она.

Похоронили мы Лару рядом с отцом. Отпевать ее было нельзя, друзей у нее тут не осталось, а мать не пришла, поэтому все быстро кончилось. Зарыли ее и все. И так споро работали мужики. Они ж не знали, на какой странице в моей жизни ставят точку.

Я решил сразу заказать эпитафию на надгробие, чтоб не жалеть потом, как с Антошей Герычем. Но что-нибудь настоящее я не мог из себя выдавить, было стыдно. Мне предложили список стандартных эпитафий, и я выбрал "голубка улетела", потому что это было хоть как-то связано с небом, которое Лара любила.

А надо было про северное сияние что-то, про ее любовь, про то, что жила она не зря, и если после нее ничего не осталось, то это только кажется.

Лара многому меня научила.

Мужики зарыли ее и ушли, а мы остались вдвоем перед новеньким надгробием. Бросили свои цветочки на новую горку.

Я сказал:

— Вот ты там теперь.

Под ее именем и годами жизни выгравировали волну. Я просил. Все ж таки, она муромчанка. Так ведь? Муромчанки они? Красивая волна получилась, хотя улетевшая голубка здесь была ни при чем. Нет, ну, можно море и голубя связать, Ной, опять же, но все равно как-то странно.

И я все об этом думал, о том, что это как-то странно. И не мог заставить себя думать ни о чем другом. Лиза плакала.

Внизу мы с ней подписались даже: "от любимой сестры и любящего мужа". Соврали, попросту говоря. Назвались перед Богом теми, кем для Лары никогда не были.

А снег покрывал черную, мягкую землю. Снежинки кружились в воздухе, и я смотрел на них, на этот их медленный полет. Почему-то от этого было легче.

Вечером в гостинице я пришел к Лизе в номер, сел на кровать и расстегнул штаны. Она все поняла, встала на колени, достала мой хер и начала сосать, профессионально, без эмоций.Мне очень хотелось отвлечься, но Лиза вдруг, с моим хуем во рту, расплакалась. И я расплакался. И ничего, короче, хорошего не вышло. Лучше б на северное сияние посмотрели. Говорят, оно в это время уже есть.

Утром, до отлета, мы успели съездить к Кольскому заливу. А это же почти море. До этого дня я море вообще ни разу не видел, но оно меня не впечатлило. Вода и вода. Ну, даже если соленая, как слезы, что это меняет?

Стояли большие корабли, черно-белые, серьезные, как гигантские пингвины. Вода шла мелкой рябью, блестела под бледным солнцем. На другой стороне покоились укрытые снежком холмы. Красиво, если вдуматься, и небо такое светлое, как глаза у Люси (и чего я вспомнил?). Но меня не вперло все равно, потому что мне было больно. Я все думал, а как далеко сейчас находится кладбище?

— Никогда раньше моря не видел, — сказал я, перекрикивая чаек.

— А я родилась у моря. В Сочи.

— Широка страна моя родная!

— Это точно.

Она терла руки друг о друга. Красные перчатки ее на этом бледном северном фоне смотрелись просто невероятно, я не мог в них до конца поверить.

И я вдруг сказал Лизе:

— У меня сейчас денег при себе еще осталось, от поездки моей одной. Много. Я тебе отдам, и ты езжай в Сочи, сними там квартиру и устройся куда-нибудь официанткой. Нечего тебе, на самом деле, здесь делать. И сосешь ты плохо.