Книга Болтун, страница 134 – Дария Беляева

— У тебя просто были завышенные ожидания, — сказал я. Минни покачала головой.

— Нет. Я прежде не видела людей, родившихся под Одной звездой, но быть на треть нормальным — это значит хоть чем-нибудь отличаться от сумасшедшего.

— Разговор у нас с тобой сегодня не клеится.

Я встал, а она, затушив сигарету, сказала:

— Нет, слушай меня, Бертхольд.

И я остался стоять, отчасти из любопытства, отчасти из желания причинить себе боль, отчасти в надежде на излечение. Я закурил новую сигарету, делая вид, будто мне все равно, что она скажет. Да уж, я не был самым сотрудничающим пациентом на свете. Впрочем, Дитер пытался воткнуть своему врачу в руку карандаш, так что на меня было кому равняться.

— Все дело в Страхе, Бертхольд. В твоем случае он не проявляется через фобии или параноидные проявления, ты не боишься, что другие люди причинят тебе зло, ты не боишься темноты, не боишься монстров из своего подсознания, не боишься даже смерти. Но ты ужасно испуган, Бертхольд.

— Если ты хотела выдержать интригу, у тебя все получилось,возьми свой большой, острый нож, как бы это ни звучало с точки зрения моего бессознательного, и донеси до меня правду.

— Я не хочу делать тебе больно. Но я буду, потому что это нужно тебе самому куда больше, чем мне. Ты маленький мальчик, Бертхольд, который больше всего на свете боится, что он не всемогущ. Потому что тогда мир его раздавит.

Я смотрел на нее в ожидании, но она замолчала.

— И это все, Минни? Больше ничего не хочешь мне сказать? Это и есть та чудовищная правда, которая раздавит мое Эго?

— Это она и есть, — сказала Минни. — Но я надеюсь, что она поможет тебе. Ты боишься, Бертхольд, что мир чудовищно сложен, противоречив и огромен. Море бед, о котором ты говорил, унесет тебя, и ты ничего не сможешь сделать ни для себя, ни для других. Ты боишься, что ты просто один из множества крохотных людей, до которых нет дела лесным пожарам, времени, политическим институтам и даже нашему собственному богу.

— Люди не крохотные, Минни. Люди могут все.

— А ты можешь еще больше. Я знаю. В этом-то и проблема. Ты не можешь расстаться с убеждением в том, что ты контролируешь мир. Ты не можешь посмотреть в глаза правде, Бертхольд. А правда заключается в том, что его не контролирует никто. Ни богатые, ни сильные, ни умные. В нем слишком много случайного. В нем слишком много того, что никак не предусмотришь. Я знаю, что ты не захочешь об этом думать. Может быть, еще долгое время. Но в тот день, когда ты проснешься и поймешь, что тебе по-настоящему страшно, что нет ничего устойчивого, и быть не может, что не устойчив даже ты сам, и все это больно — вот тогда начнется твое лечение.

Я смотрел на нее. Мне было нечего сказать, а в моем случае потеря дара речи, даже в те времена, являлась исключением. Даже когда я молчал, я всегда знал, что могу сказать.

Думаю, у Минни не хватило опыта объяснить мне все так, чтобы я мог с этим знанием жить. А в этом, наверное, и есть искусство врача. Это ювелирно тонкая работа, и я не виню ее за то, что она не смогла ее выполнить.

Но все, что Минни говорила, было чистейшей, бьющейся родником из самых недоступных дебрей моей души, правдой. Я знал это, знала и она. Мы смотрели друг на друга, и я пытался сказать ей, что мне уже больно, но не мог.