Книга Болтун, страница 26 – Дария Беляева

И вместо того, чтобы отчитать меня за неосторожность, Октавия поцеловала меня. Я закрыл глаза и почувствовал ее руку на своей, она следила за дорогой.

— Иногда ты удивительно беспомощный.

— Ты тоже. Это основная причина, почему так трогательны и потрясающи человеческие существа, и почему мы нравимся друг другу.

— Я думала, мы нравимся друг другу из-за сложного комплекса политических событий, оказавших влияние на наши судьбы.

— Ты — бесчувственная, — сказал я. Мы все дальше проникали в страну, которую оба любили, но совершенно по-разному. В конце концов, когда солнце уже падало, и мир становился темнее, томнее, я увидел далекие верхушки лесов. Дорога пролегала между двумя крыльями кукурузного поля, которое я прекрасно помнил. Ничего не изменилось за столько лет — бесконечное, то желтое, то зеленое, но удивительно постоянное пространство.

Этим полем заканчивалась и начиналась страна нашего народа, смотря с какой стороны подъезжать. Мне всегда казалось, что абсолютная свобода и пустота призваны заменить клаустрофобическую реальность нескончаемого леса, в тисках которого мы все находились.

— Знакомься, — сказал я. — Мой дом.

— Ты жил на кукурузном поле?

— Как-то ночью. Но я скорее говорю о всеобщем и целом, чем о частностях. Это моя страна.

— Я никогда не приезжала с этой стороны.

— Ты ведь была в образцово-показательных местах, правда? Смотрела на причесанных больных детей с отсутствующими взглядами?

— Ты просто спрашиваешь или пытаешься обвинить меня в безразличии к судьбецелого народа и неспособности оценивать принцепсоцентричный мир?

— Просто спрашиваю.

— Хорошо. Тогда ты прав.

Я засмеялся, потому что вовсе не злился на нее. А потом я увидел водонапорную башню — бледная, одинокая постройка посреди поля. Я помнил ее, помнил по-настоящему, словно бы она и прежде существовала. Остановив машину, я сказал:

— Мы должны подняться туда. Причина первая: очень красивый вид. Причина вторая: я расскажу тебе историю.

Мы вышли из машины, и я понял, как солнце нагрело землю за день. Красноватый свет падал на кукурузные початки, превращал белый камень в розовый, придавал белкам глаз Октавии медных всполохов.

Кукуруза была с нее ростом, и она остановилась перед ее стеной с таким трепетом, будто это и был лес. Я взял ее за руку, и мы вошли внутрь, а я подумал, что, быть может, я хожу по заросшей тропке из моего детства.

А быть может у меня никогда не было детства. Может быть все.

Было прохладно, и если бы кукуруза не норовила вдарить мне, было бы также комфортно. Я защищал Октавию от нападений этой агрессивной культуры, но она все равно испуганно закрывала лицо руками всякий раз, когда я отклонял початки, чтобы она могла смотреть, куда мы идем.

Я видел крохотных мышек, которые, впрочем, тут же бросались в тайное и зеленое, когда мы проходили мимо. Я видел чей-то забытый прыгучий мячик с блестящей сердцевиной. Я видел, как покрывается трещинками земля, но когда я отводил взгляд, раны ее затягивались.

Остановившись перед медведкой, наполовину зарывшейся в землю, я сказал:

— Какое чудное существо. Ты знаешь, что это вредитель?

Октавия прижала руку ко рту, побледнела.

— Я даже не знаю, что это. Но сестра показывала мне таких в книжке. Время почти изъяло их из моей памяти.

— Кроме того, они волосатые, — продолжал я. — И у них когти, как у зверей. Хорошо, что мы ее встретили.