Книга Болтун, страница 71 – Дария Беляева

Сердце, казалось, покинуло меня на некоторое время, и я ощутил томительную и жгучую боль в глубине груди.

Она сказала:

— Садись, Бертхольд.

Я сказал:

— Подождите, это же правильный ответ. Я практически уверен, что нигде не ошибся. Математика инвариантна.

— Садись, Бертхольд, на следующем занятии исправишь свою оценку.

— Но я не мог ошибиться! Я вычислял все по формуле! Вот она.

Я указал на табличку над доской, и госпожа Вигберг вздохнула, задумчиво посмотрела в журнал, покрутила в пальцах карандаш, а затем повторила.

— Сядь, пожалуйста.

У нее всегда был усталый, неврастеничный вид, а руки сильно дрожали. Ей было хорошо за пятьдесят, на переменах она курила удушливые сигареты в учительской. Но математиком она была отличным. Она взяла от имперской системы образования для людей бездны все, что ей было позволено. Как ты понимаешь, учителя в Бедламе были, их обучали в вечерней школе, где программа никогда не выходила за рамки одиннадцати классов и, по сути, они мало что могли дать детям.

Госпожа Вигберг, однако, была не такой. У нее имелось желание знать, такое сильное, какого я ни у кого не видел ни до, ни после. Никто не запрещал нам учиться по книгам, просто специализированную литературу было сложно достать. Мало кто стремился обогатить посредников и преодолеть множество препятствий, чтобы с трудом и самостоятельно усваивать знания, которые никогда не смогут быть реализованы — мы не имели права заниматься научной работой и, конечно, не имели ученых степеней.

Но госпожа Вигберг, как я уже сказал, была не такой. Империя того времени многое потеряла, не дав ей стать настоящим ученым. Формулы и цифры были для нее словно люди для доктора — она знала их изнутри и умела заставить функционировать правильно.

Меня самого математика скорее пугала. Числа — вечно изменяющиеся абстракции. Однако я был так восхищен госпожой Вигберг, что неизменно посещал ее кружок, где она давала нам знания сверх школьной программы. Я учился хорошо, не столько потому, что был увлечен, сколькопотому, что хотел впечатлить ее.

Были у нее и свои странности, как у каждого из нас. Она утверждала волновую форму жизни и предполагала, что человечество перейдет в состояние, где сможет творить великие изменения во многомерном пространстве.

Мне казалось, будто она владеет тайными знаниями, я был восхищен ее упорством, и это госпожу Вигберг я вспоминал множество раз, когда перечислял в минуту слабости и тоски, за что я сражаюсь.

Ты, наверное, уже догадалась, почему закон о всеобщем праве на высшее образование назван законом Вигберг.

Словом, ты и представить себе не можешь мою боль, когда я ошибся в простейшем, программном уравнении и из гордости не желал видеть свою ошибку.

Я сел на место, в ушах у меня шумело, и я чувствовал, что мой мир рухнул. Гудрун локтем передвинула ко мне тетрадный лист, на нем было написано:

«Ты облажался».

Я написал ей:

«Как ты на физкультуре».

А она написала:

«Это потому, что жизнь тяжела, и мы все умрем».

Я не удержался, тихонько засмеялся, и госпожа Вигберг сказала:

— Ничего смешного, Бертхольд. Я бы на твоем месте чувствовала себя отвратительно.

От этого мне, конечно, легче не стало. Определенно, состоялся крайне неудачный день, и я ощущал это со всей ясностью. Прошла неделя с Ночи Пряток, мы, по зрелому измышлению, решили, что пугаться не стоило, однако все равно не могли засыпать без света.