Книга Жадина, страница 109 – Дария Беляева

Кассий не тушит клинок, чтобы вонзить его в Грациниана, если он бросится к ним с мамой. Он успеет его, по крайней мере, задержать. Грациниан смеется, и я понимаю, что ситуация его забавляет. Чем дольше Кассий держит клинок, тем сильнее он устает,и в какой-то момент ему придется потушить оружие. Но и отдохнуть Кассий не может, потому что не уверен, что успеет призвать клинок.

Вот такая безвыходная ситуация, которая мне тоже очень не нравится. Папа стоит на лестнице, у двери, и дуло его ружья теперь смотрит в пустоту, словно бы он держит на прицеле призрака.

— Позвольте мне уточнить, — говорит Грациниан. — Я не имею в виду, что моя Пшеничка воспылала к вашему мальчику чувствами, просто он действительно нужен ей для питания. И мы не могли просто выгнать его, а также не могли выгнать и других Пшеничкиных друзей, которые непременно бы вам обо всем доложили. Словом, мы с Санктиной не злодеи, просто мы оказались в безвыходной ситуации, мы не хотели, чтобы они создавали проблем, и в то же время нам совершенно не нужно было их присутствие.

Я ощущаю, что слабость моя вызвана не только нахождением под землей, но и потерей крови. В стеклянном бутоне плещется моя кровь, и первым моим рефлекторным порывом является желание выпить ее. Я чувствую, какой я голодный, но не уверен, что смогу сейчас хоть что-нибудь прожевать.

Силы, которые я нашел в себе, чтобы шевелиться в первые секунды теперь тают, словно бы движение стоило мне всей энергии, которая во мне оставалась. Но я не чувствую себя умирающим. Только предельно изможденным, настолько, что это практически невероятно, потому что я еще не думал о том, что тело мое может так уставать. Но я живой, ощущающий, и кровь во мне разгоняется, не в последнюю очередь от предельного волнения, которое я испытываю.

— Мы все знаем, — говорит папа. Он в сторону Грациниана даже не смотрит, словно бы говорит с кем-то другим.

Я думаю, что папа зря все это рассказывает, что в детективах за такие слова все время убивают людей. Грациниан рассматривает Кассия и маму, и я хочу уловить в этом оттенок голода, но у меня не получается. Темный его, блестящий взгляд кажется мне печальным. Он стоит совсем рядом, так что умей я сейчас протянуть руку, непременно бы коснулся его. И от этой близости вся его тоска становится мне очевидна, хотя зубастая улыбка не оставляет его лица.

— Хорошо, — говорит он, запрокидывая голову неудобным, болезненным образом, смотрит на папу, который на него не глядит. — Предположим, твой преторианский друг отрежет мне, скажем, рукии голову, а моя милая подружка Октавия вгонит мне в сердце свой золотой нож. И? Что это, в принципе, изменит? Ваш мальчик свободен, наша девочка…

Он замолкает. Я вижу мамины руки в лилиях, застилающих мне взгляд. Она крепко, до белизны пальцев, сжимает золотой с рубинами нож. Наверное, он местный, по крайней мере рукоять кажется мне узнаваемо восточной.

— Мы несколько злимся, — говорит Аэций. — Не нужно ведь пояснять, почему?

Папа вправду интересуется, совершенно готовый к любому ответу, и эта его очаровательная черта, совершенная непосредственность, сейчас кажется мне жутковатой.

— И взволнованы, — говорит Грациниан. — Совсем не сомневаюсь. Готов принести свои глубочайшие извинения.

— Серьезно? — спрашивает Кассий, и я радуюсь его хриплому голосу. — За то, что хотите раздолбать наш классный мир?