Книга Жадина, страница 44 – Дария Беляева

Саранча бьется о его тело, но его больше занимает экономика нашей страны. Вообще-то, это практически готовый анекдот о принцепсах.

Маме не понравится.

Когда я думаю о маме, о моей семье, мне временно становится не страшно от саранчи. И страшно оттого, что мои мама, папа и сестра живут, не зная, какой странный и опасный мир скрывается за границами того, что умеют видеть люди.

Моя мама, когда пьет чай из чашечки с лилиями, может сидеть рядом с пропастью, клапаном пустоты. Когда папа проходит по асфальтук машине, он может топтать нечто огромное, ужасное и разумное, а может почти разумное. Сестра, беря с полки книгу, не подозревает, что касается зарождающихся в мерзком вареве существ.

Мне становится противно оттого, как близок к моей семье отвратительный невидимый мир. Какая тонкая пленка отделяет нас всех от странного места, в котором все не так.

У богов есть дом, и он очень близок.

Саранча бесчинствует, но мы ее явно не интересуем. Если бы мы попали в фильм ужасов, почти наверняка саранча бы хотела нашей плоти. Или, по крайней мере, откладывала бы яйца в человеческом пищеводе.

Но здесь, в общем, неоткуда взяться хищникам, которые любят (или не любят, не знаю, как тут вернее) людей. Ведь люди тут не живут. Их случайные отражения значат не больше, чем блики на воде.

С одной стороны мысль эта имеет успокаивающее свойство. Существа, живущие здесь (кроме богини Нисы, конечно), не желают нам зла и не интересуются нами. С другой стороны как обидно вдруг оказаться в месте, где мой биологический вид, сумевший покорить землю, и небо, и глубины океанов, не осязаем и не видим, неотличим от предметов вокруг.

Но я все-таки прихожу к мысли, что это все лучше, чем в фильмах ужасов.

Если пострадает моя самооценка, я смогу почитать хорошую книгу или поговорить с родителями. А если кто-нибудь отложит яйца в моем пищеводе, я умру (хотя по мнению существ, которые там вырастут, не зря).

Мы просто ждем, пока саранча успокоится. Наверное, не будет преувеличением сказать, что все в самолете напуганы. Кроме, может быть, червя. Он, наверное, не зная ничего, пребывает в гармонии со всем.

Я не сразу замечаю, что свободной рукой обнимаю Офеллу. Несвободная моя рука занята червем, и если бы я обнял Офеллу ей, то, наверное, наша дружба закончилась бы на этом.

Самолет встряхивает, и я ударяюсь головой о кресло. Если сидеть под ним, оно оказывается вовсе не такое мягкое. На полу через пару рядов перед нами, я вижу упавшую саранчу. Она смотрит прямо на меня, и меня не видит. Лежит, словно брошенная ребенком игрушка. Черная и блестящая штучка, не существо.

Мы ничего не говорим, хотя почти уверены, что нам не угрожает опасность. В реальности, работающей по неясным законам, не хочется делать вообще ничего лишнего.

Кто знает,может эта саранча бросится на нас, если мы произнесем хоть слово. А может она бросится, если мы будем постукивать пальцами в определенном ритме.

В мире, где все так зыбко, лучше быть и оставаться очень стабильным, вот что я думаю. В какой-то момент стук затихает, и я думаю, что это саранча нашла, наконец, покой, а потом слышу голос стюардессы. Она спрашивает у полного молодого человека, чьей невозмутимостью я так восхитился, чай ему налить или кофе. Полный молодой человек себе не изменяет, невозмутимо отвечает, что ему хотелось бы чай и возвращается к своей газете.