Книга Жадина, страница 75 – Дария Беляева

Юстиниан вскоре засыпает от усталости и от того, как мягко нас качает машина, двигаясь по ровному языку асфальта, пролегшему между барханами. Дарл достает из кармана сигареты с парфянским названием и закуривает. Я представить себе не могу, как он может курить такие вонючие сигареты, лежа на дне кузова в такую страшную жару.

Я смотрю на расслабленное лицо Юстиниана, он не морщит острый нос, наверное, даже не чувствует запаха дыма. Глаза у него чуть заметно двигаются под веками, будто он что-то читает. В детстве я считал, что когда у спящих двигаются глаза, они читают свои сны, и в головах у них всплывают картинки, как от книг.

Я не знаю, что сказать Дарлу, наверное, надо что-то спросить, но язык сухой, а в голове свистит ветер. Дым от его сигареты взвивается вверх, и его разбивает летящий над нами песок, изредка гремят на поворотах ящики.

— Я ведь знаю, что ты его сын, — говорит Дарл. — Казалось бы, просто парень похожий. Но я уж такие вещи чувствую. Его сынок, надо же. От той грустноглазой принцессы?

Я молчу и слушаю его. Мне странно задавать вопросы тому, кто знает обо мне что-то важное с самого начала.

— Мы с ним были друзьями, — говорит Дарл. — Потом каждый пошел своей дорогой.

Наконец, я все-таки не выдерживаю:

— Мой папа правда был в дурдоме?

Мне кажется, что кто-то смывает краску с рисунка, на котором я знаю каждую черточку. Мой папа — особенный, он избран нашим богом, чтобы быть нормальнее других. Не мог он попасть в место, где оказываются самые безумные люди Бедлама. Это просто неправильно, так не должно быть, потому что мой папа — противоположность варварам, которых все представляют, когда слышат слово «дурдом».

Дарл смеется, говорит:

— Он был самым поехавшим ублюдком, с которым я дружил. А дружил я со многими. Я вообще дружилистый.

— Нет такого слова, — говорю я. — Но онохорошее.

— Вот и язык стал забывать. Ничего, новый придумаю.

— Вы были с ним на войне?

Дарл смеется, показывая песочно-желтые, пустынные зубы.

— Нет. Мы с ним сбежали вместе, и я пошел своей дорогой. Тогда было странное время. Все кричали о свободе и невероятных переменах, готовы были бороться и умирать за радикальное преображение мира. Бертхольд окунулся в это с головой. Там было его место. У меня были свои дела.

Дарл говорлив, как и все старики, и мне нравится его слушать. А потом я понимаю, что он разве что на пару лет старше моих родителей. Мне становится очень странно думать об этом.

— Он мудрый человек, хотя чокнулся похлеще тех, кто рождается под Буйными Звездами, — говорит Дарл. — Он человек своего времени. А я человек, которому нужно было решить проблему.

— А какую проблему вы решали?

Я смотрю на него внимательно, понимая, что этот высокий, тощий, и в то же время крепкий старик, был рядом с моим отцом в темное время его жизни, о котором не знаем ни я, ни сестра, ни мама.

Он является источником знания о папе. Но я не уверен, что хочу открыть для себя, кем был мой отец. В конце концов, он не зря хранил свои тайны. Поэтому я спрашиваю:

— Так что про проблему? Какая она?

Дарл почесывает нос, ветер сдувает пепел с его сигареты.

— Я был мертв внутри, и голоса с юга сказали мне идти. И я пошел. Здесь, на юге, я нашел отца Миттенбала и стал на него батрачить. Так и жизнь прошла.

— А что голоса с юга?