Книга Дурак, страница 76 – Дария Беляева

Ниса садится на пол, накрывается одеялом, получается будто недоделанный детский шалаш без балок. Шалаш очень ленивого ребенка. Из-под одеяла голос Нисы доносится приглушенно, я слышу:

— Привет, Юстиниан. Твой друг решил передать тебя мне.

Он слушает, потом смеется, и я чувствую что-то вроде укола, как будто меня ужалили, но изнутри, а не снаружи. Я раздеваюсь и залезаю под душ, слова Нисы становятся совсем неразборчивыми, и отчасти я этому рад. Мне совершенно не стыдно быть рядом с ней голым, хотя я уверен, что она смотрит за мной, из любопытства. Эта ситуация меня заводит, но она не кажется мне располагающей к сексу, потому что совсем не похожа на все мои истории, которые так заканчивались прежде.

Вода шумит, и она теплая, от всего этого я становлюсь чуть счастливее. Иногда до меня доносится смех Нисы, приглушенный тканью.

Когда в голове разогреваются от воды мысли, я смотрю на дробящийся в лампочке свет и начинаю думать. Грациниан мне сказал, что кто-то должен дать советы моей голове, а не душе. Я чувствую, что я уже близко к разгадке, у меня есть рецепт, только нужно его понять. Как будто мне двенадцать, и я пытаюсь решить задачу, и ответ рядом, но не получается его нащупать.

Но кое-какие цифры у меня уже получились, теперь нужно их сложить. У меня есть совет для души, теперь нужен второй, для головы. Кто всегда отвечал за мою голову?

Ответ приходит, и от него мне становится так радостно, я выключаю воду, говорю:

— Ниса, я все придумал! Я поедув моей учительнице, нет никого умнее нее, она даст мне совет для головы.

Ниса выглядывает из-под одеяла, говорит:

— Ты голый.

А что говорит Юстиниан, я не слышу — Ниса крепко прижимает трубку к уху.

— Да, я же мылся.

Ниса облизывает губы, потом говорит:

— Я хочу есть.

Я беру у нее телефон, говорю Юстиниану:

— Ты извини, Ниса хочет есть, поэтому она пойдет завтракать. Пока.

— Я слышал, что ты говорил о моей…

Но я уже бросаю трубку, надеясь, что он не перезвонит. Ниса поднимается на ноги, на ней ничего, кроме моей майки, а на мне даже моей майки нет. Мы смотрим друг на друга, я беру ее за подбородок, и она открывает рот, демонстрируя зубы. Я делаю так, как иногда делал с девушками, а она делает так, как девушки иногда делали со мной — обнимает меня за шею.

Я привык к отсутствию живого тепла в ней, и мне даже нравится ее прохлада после горячей воды.

— Я с тобой не поеду, — говорит она. — Оставь мне крови и свой телефон.

Я давлю ей на затылок, и она, как будто даже не желая этого, впивается зубами мне в шею. Боль привычная, и я думаю — ранки ведь не воспаляются, хотя и болят. Неужели у Нисы такие стерильные зубы?

Я не чувствую ничего особенного, никакого удовольствия от боли, но мне нравится ощущение нашей близости, такой полной, такой окончательной, будто Ниса всегда есть у меня, а я всегда есть у нее, и эта близость делает нас жадными. Я закрываю глаза и жду, когда все начнет кружиться, даже считаю. Ниса отстраняется как только темнота начинает плыть, и я переступаю с ноги на ногу, хватаясь за раковину. Я перехватываю ее за руку, тяну на себя, и мы едва не соприкасаемся носами.

Меня не тянет ее поцеловать, но и не хочется отстраняться.

А потом я думаю, что хочу уйти до того, как проснется мама, до того, как папа еще что-нибудь сделает, что покажет, кто он теперь такой.