Книга Дурак, страница 84 – Дария Беляева

Мама замолкает, и сенаторы аплодируют, хотя им явно вовсе не понравилось то, что мама сказала. И это опасно. Папу они, по крайней мере, боялись.

Я говорю:

— Мне нужно домой.

Учительница стоит у двери. Я не знаю, какие у нее сейчас глаза и даже предположить не могу. Она говорит только:

— Иди, Марциан. Сделай то, что задумал. Это будет лучше, чем молитвы. Если ничего не получится, все будет кончено.

Я вижу, как ее когти впиваются в столешницу, и с резким, раздирающим мне голову звуком оставляют четыре глубоких, белых раны на красном дереве.

Машина приезжает та же, что привезла меня сюда утром, и водитель тот же, только теперь он взволнован.

— Здравствуйте, Гаутфред, — говорю я. Он не отвечает мне, и машина трогается слишком резко, а на поворотах он нас с ним не щадит. Он мне говорит:

— У меня семья, детишки. Я думал, у них будет будущее. Я не хочу обратно.

Я говорю:

— Никто никого не выгоняет.

— Так-тодаже лучше, что она сказала. Я подозревал. Давно его не было видно, я как сердцем чувствовал. Жене сказал, а она не верила, говорила в отпуске, отдохнуть надо. Если он умрет, мы тоже покойники. Сенат всегда найдет способ сладить с императрицей. А его — его победить было невозможно.

Я думаю, что он недооценивает мою маму. Мне просто хочется сказать ему, что все будет хорошо.

Если я только придумаю, как совершить безумство.

Но сначала мне нужно поговорить с мамой.

В Сенате мамы уже нет, она передала свое сообщение всей стране, прозвучала со всех экранов, теперь она дома. Во дворец меня пропускают и без Кассия, я снова всем примелькался после года отсутствия. У папиной комнаты дежурит заплаканная Атилия.

— Где мама? — спрашиваю я.

— Все кончено, — говорит она.

Сегодня все это говорят, все для всех вдруг сразу кончилось от того, что мама сказала.

— Где мама? — повторяю я мягче.

— В храме.

Я хочу еще что-нибудь ей сказать, но она отталкивает меня, а сама прижимается лбом к двери.

— Выпустишь меня, Атилия? — говорит папа.

— Нет. Для тебя это опасно.

— Ты предательница, милая. Я выпотрошу тебя, потому что ты меня предала.

Голос у папы сладкий, как мед, смешливый. Я стучу кулаком в дверь.

— Скоро тебя тут не будет!

— Ты мне угрожаешь?

Он смеется надо мной, но я сбегаю вниз по лестнице. Темнеет, а оттого сад будто отдает всю свою внутреннюю прохладу, воздух насыщен его запахом. Я думаю, что нужно будет зайти к Нисе, все ей рассказать, сводить ее погулять, и мы вместе подумаем, как быть. Я думаю о чем угодно, лишь бы не думать о том, что мама больше не верит в то, что папа поправится.

Что для нее все кончено.

Она стоит в храме, в кругу света от горящих факелов. На этот раз она не обнажена, ее тело предельно закрыто, она даже перчатки не сняла. Мама смотрит на статую своего бога и, наверное, мысленно что-то ему говорит. Я вспоминаю ее обнаженную спину, тонкую линию позвоночника, мучительно склоненную голову.

— Мама!

— Марциан, — она не оборачивается.

— Зачем ты рассказала? Ты ведь не хотела! Ты говорила, что тогда всем будет плохо!

— Знаешь, почему я не хотела? Я боялась, Марциан. Я боялась взять на себя ответственность и делать то, чтоя должна делать. Я так надеялась, что он поправится, но этого не случится. И мне нужно принять эту правду. И моей стране нужно принять эту правду. Ничего не будет в порядке, и это я должна буду закончить то, что начал он. Он хотел бы, чтобы я была честной. Это все, чего бы он от меня хотел.