Книга И восходит луна, страница 44 – Дария Беляева

Ноар и Дэйбби смеялись о чем-то своем, когда она вошла.

— Ну что? — спросила Дэйбби. — Обвыклась?

— Можно сказать.

Она была молода, и напускной цинизм, наверное, скрывал ее собственное отвращение. Грайс посмотрела на стены.

— Я думаю, здесь был не один человек. Почерки разные.

— Гениально, — сказала Дэйбби. — Хочешь на работу возьмем? Без тебя бы не догадались.

Грайс уже и сама поняла, что сморозила глупость, она покраснела. Ей не хотелось разглядывать надписи при Дэйбби, и ей повезло. Телефон Дэйбби зазвонил, Грайс услышала заводную музыкальную тему из "О, эта божественная неделя". Дэйбби принялась стягивать перчатку зубами, схватила телефон:

— Что, Ночь, я на работе?

Грайс округлила глаза. Ноар махнул рукой:

— Малышка Дэйбби — гот. В узких кругах известна как Чума.

— О.

Ноар, кажется, был готов в любой моментпоймать Грайс, если она грохнется в обморок. Однако, Грайс не собиралась лишаться чувств, хотя запах крови и бил в нос самым немилосердным образом. Слова действительно наносили минимум четверо людей, а может один, который умел виртуозно менять почерки. Ей показалось, что все слова принадлежали женским рукам. Грайс заметила каллиграфический девичий почерк, почерк отличницы, размашистый и неаккуратный, и еще два, один узкий, неясный, а другой — почерк человека, который разучился писать курсивом — буквы были только печатные и будто немного детские.

Каждую стену расписывал один человек. К потолку вздымались грязные ругательства, Грайс видела слова: мразь, сука, шлюха, тварь, ублюдок. Длинные столбики ругательств окружали кровавую, весьма подробно прорисованную луну. А вот внизу, к полу, шли целые строки из "Книг восходов и закатов".

"Мы возвели сей град для того, чтобы плодиться с теми из вас, кто достоин возлежать среди нас."

"И пусть предадут род свой, и оставят дело свое, и придут к нам."

"И женщины и мужчины ваши, дадут потомство, и назовут их детьми Луны."

"Отдали лучших дочерей их, и лучших сыновей их, и вышли из круга людей, и изгнаны были, и наказаны."

— Что это? — спросил Ноар.

— Первая книга заката, — ответила Грайс. — История о том, как наша семья стала собственностью богов, и люди изгнали нас, и мы были изгоями.

Грайс удивилась, как она привычно и едва осознавая это, перешла на стилизованный слог писаний, которым обычно читали проповеди.

Большими буквами почти у пола было написано: "Насекомое рано начинает служить любви и рано умирает".

Цитаты наплывали друг на друга, затрудняя прочтение.

— Они все из книг закатов, — сказала Грайс. — О том, как жрецы изгонялись или подвергались преследованиям.

Слова писаний до сих пор вставали у нее перед глазами, спустя столько лет, она все еще знала многие из этих цитат наизусть.

Ноар смотрел на нее. Он ждал еще чего-то. Грайс облизнула губы, от запаха крови ей становилось душно. Вернулось ощущение дереализации, тяжести в мыслях, которое не оставляло ее пару лет перед тем, как она начала пить антидепрессанты.

— Что? — спросила она. — Что еще ты хочешь услышать? Я сказала тебе, откуда они. Кто-то здесь явно очень ненавидит жрецов.

Ноар достал телефон и принялся фотографироватькровавые надписи. Наверное, у него таких фотографий для себя достаточно. И почему бы ему было просто не прислать их ей? Зачем было тащить Грайс сюда?