Книга И восходит луна, страница 76 – Дария Беляева

Речь у нее вдруг стала отрывистая, как будто Маделин выплевывала слова. Грайс притихла. Маделин сказала:

— Мне было семнадцать, когда я впервые увидела Дайлана. Он и его отец пришли в интернат, когда я была с Джэйреми. Дом Хаоса содержал лучшие учреждения для слабоумных, безумно дорогие, строго контролирующиеся. А моего Джэйреми держали в тесной комнатушке с четырьмя идиотами, двое из которых даже стоять самостоятельно не могли. Там всегда было грязно, ужасно пахло, Джэйреми был такой тощий, будто его не кормили неделями. А что могла с этим сделать я? Несовершеннолетняя девочка из приюта. Было настоящим подарком увидеть их. Он и его отец, оба одеты с иголочки, безо всякой оторопи ходили по палатам, рассматривая мычащих, бьющих себя, дрочащих, воющих людей. Я любила брата, и все же никак не могла привыкнуть к ужасу, который там творился. А они ходили, будто в музее. Словно все эти люди были для них произведениями искусства, и они выбирали лучшее. Красивые, бессмертные, они были на самом дне и смотрели на грязных, лишенных разума людей, как на величайшие произведения природы. Это было страшно. Я даже не могу объяснить, почему.

Маделин нахмурила брови, но это не испортило ее невероятно прекрасное лицо.

— Я тогда решила: что угодно сделаю, лишь бы вызволить Джэйреми из этого ада. Он должен был уйти с Ионатаном и Дайланом, так я решила. Именно Джэйреми должен был отправиться в рай для слабоумных. Когда часы посещений закончились, и персонал стал меня выгонять, вместе с другими родственниками, я поймала взгляд Дайлана. Я знала, как делать очень отчаянные глаза. А он поймал меня в саду. Он сказал: привет. И я ему ответила. Я почувствовала, что удача плывет мне прямо в руки. Я сказала, что мой брат здесь, а он ответил, что его брат не здесь, но тоже больной — частично. Мы засмеялись, и я почувствовала, что он мне нравится. У него было обаяние, которое бывает у добрых…существ. И я почувствовала, что могу попросить его. И я попросила. А он вдруг опустился передо мной на колени. Понимаешь, Грайси, бог опустился на колени передо мной, прямо в саду, где было столько зелени, было лето, такое же жаркое, как сейчас. Дайлан говорил, что выполнит любое мое желание, говорил, что полюбил меня с первого взгляда. Мне было неловко, я была девочкой, понимаешь? Онкоснулся губами моей коленки, и я едва подавила желание ударить его. Не потому что он был мне противен. Я просто не хотела, чтобы кто-то так ко мне прикасался. А Дайлан меня и не спрашивал. Он смотрел на меня снизу вверх. Послушай, бог называл меня богиней, детка. И я поняла, что имею над ним власть. Я села на скамейке, задрала голову. Из окон на нас смотрели идиоты. Я увидела и Джэйреми. Он мерно колотил рукой в окно, поэтому санитары оттащили его. Я должна была дать ему нечто лучшее, чем это место. Я склонилась к Дайлану и прошептала ему, что готова на все, чтобы он вытащил моего брата отсюда. Он не слушал. Он был будто в трансе, любовался на меня, гладил мои колени. Он был мой. Я так думала, потому что была маленькая и глупая.

А потом Маделин вдруг сказала неожиданно зло, жестко:

— Я была шлюхой, как моя мать. Они действительно забрали Джэйреми с собой, и это того стоило. Я боялась, что Дайлан передумает. Когда он в первый раз прикоснулся ко мне своим щупальцем, я думала, я умру. Когда он в первый раз прошелся плеткой по моей спине, я думала, что не смогу с этим жить. Он называл меня богиней, он заботился обо мне и брате. Впервые у меня был кто-то, кто был рядом со мной и кого волновало то, что волнует меня. Он был для меня всем, и он причинял мне боль. Я его ненавидела и любила.