Книга Маленькие Смерти, страница 25 – Дария Беляева

Утром я и дядя Мильтон сидим на кухне одни. Мэнди и Итэн на работе, как функционирующие члены нашего маленького общества, а мы представляем собой семейный атавизм, лишенный смысла и наполнения, по крайней мере финансового.

Не то чтобы наша семья излишне нуждалась в финансах, но, как говорит отец, она нуждается в работе, как источнике радости и страсти.

Источником своей радости и страсти Мильтон сейчас похмеляется. А где мои радость и страсть, я даже думать боюсь. Я говорю, размешивая сахар в кофе:

— Ты не рано начинаешь, дядя?

На что Мильтон отвечает, обнажив белые, красивые зубы.

— Я еще не закончил просто.

Я люблю дядю Мильтона. Даже пьяного. В первую очередь это, конечно, показывает меня как человека терпеливого и способного за любовь пострадать.

Дядя Мильтон облокачивается на стол, потом почти укладывается на него, подтягивает к себе солонку и перечницу. Он говорит за солонку:

— Сдавайся, песчаный ниггер!

И говорит за перечницу:

— Аллах Акбар!

А потом разбивает перечницу вдребезги. Пока дядя Мильтон лицезреет останки своего воображаемого врага, я переливаю виски из его стакана в свой кофе.

— Слушай, — начинаю я. — А ты помнишь тетушку Морин?

Мильтон чуть вскидывает бровь, потом ставит солонку на место, говорит:

— Мы уехали из Дублина, когда мне было два года, близняшкам год, а Итэном Салли вообще была только беременна. Мы не помним родственников Моргана.

Своих родителей мои родители всегда называют только по именам.

— То есть, вы никогда не видели тетю Морин?

— Ну, Морган о ней говорил. Но я без понятия, по крайней мере подарки на дни рожденья она мне не посылала. Да и что там из Ирландии посылать? Картошку?

Мильтон хрипло, красиво смеется, потом смотрит в пустой стакан и вздыхает с трагичностью, достойной Гамлета. Надо же, думаю я, надо же. Мы о ней ничего не знали, а она о нас знает все?

— А письма? Открытки?

— Никогда!

— Ни одной?

— Ты думаешь я тебе вру? — пожимает плечами Мильтон.

— Не исключаю такой возможности.

— Правильно, — кивает Мильтон. — Я всем вру.

— Знаешь что? Мы тебя закодируем.

— Ты не можешь поступить так с собственным дядей.

— Или могу?

Мильтон раздумывает над этой неожиданной мыслью, являющейся в то же время ужасающей перспективой,а потом вдруг выдает:

— Райан о ней говорил. Что она существует, и у нее есть дочь, Морриган или как-то вроде того. Но это было давным давно.

Надо же, а кто-то, кто никогда и ничего мне не говорит, все-таки в курсе.

Я отпиваю кофе, жмурюсь от удовольствия.

— Отлично, — говорю. — А что он узнал о Морин? Только то, что она есть?

— Слушай, — тянет вдруг Мильтон, так что его южный акцент становится отчетливее обычного. — Ты же у нас болтаешь с мертвыми. Спроси того, кто точно знал эту Морин. Спроси Моргана!

— Господи, а ты и вправду неплохой психотерапевт.

— Плохое слово, не произноси его.

— Господи?

— Психотерапевт.

И тогда я вдруг подаюсь вперед и его обнимаю, Мильтон скашивает на меня взгляд, я говорю:

— Ты же знаешь, как я тебя ценю?

— Надо же, какое полезное знание, — фыркает Мильтон, но вдруг улыбается как-то по-другому, ярче и светлее.

— Я что один в этом доме способен выражать эмоции? — говорю я, и вспоминаю совсем неожиданно, что говорила Морин. — А папа плакал, когда я, ну, чуть не умер и немного все-таки умер?

— Конечно, он же всегда был тряпкой.