Книга Маленькие Смерти, страница 47 – Дария Беляева

— Я делаю то, чего Бог не может сделать, потому что он хороший, — говорит Доминик. — А я — плохой.

— Если тебе приходится это делать, может быть Бог тоже плохой, раз создал такой мир, где непременно надо убить живоесущество, чтобы стать чуточку ближе к Нему.

И неожиданно для меня, Доминик говорит:

— Может быть.

Он говорит:

— Меня учили, что мы так делаем, потому что когда умрет последний из вас, медиумов, связывающих мир живых и мир мертвых, мы сможем уничтожить темноту. Ты знаешь, что такое темнота?

— С точки зрения физики, да и то — очень абстрактно.

Доминик улыбается уголком губ, вроде бы совсем чуть-чуть, но мне становится видно один из его блестящих клычков. Он некоторое время водит пальцем по полу, вычерчивая что-то, что я отследить не могу, а потом без предупреждения начинает рассказ.

— Темнота, которую я там видел, про которую мне рассказывали, и которая у меня внутри, и у тебя внутри, знаешь, что это?

— Ну?

— Трещинки в мироздании. В темноте нет Бога, но, кроме того, темнота вытягивает Бога. Мир мертвых полон этой темноты. И через медиумов, через призраков, она проникает в наш мир, как…

Доминик делает паузу, возводит глаза к потолку, будто ищет у Господа верное слово.

— Инфекция, вот. Накапливается в человеке, вызывает смерть. Травмы, болезни. Старые люди потому точно умирают, что в них уже много темноты. Но ее можно подхватить, когда угодно. Господь наш победил смерть.

— Сам таки создал и сам таки победил?

Доминик фыркает и продолжает, как ни в чем ни бывало:

— Мы тоже ее победим. Это хорошая цель?

Доминик останавливается, так и не доведя пальцем одну из своих невидимых линий до конца, смотрит на меня долгим взглядом, зрачки у него расширены и оттого кажется, что в глазах у него вместе с синевой плескается та самая темнота, о которой он говорит.

— Хорошая, — соглашаюсь я.

— А убивать ради этого стоит?

— Убивать вообще никогда не стоит.

Мы молчим, он смотрит на меня, у него совершенно бессмысленные глаза, будто бы я разговариваю на другом языке. Потом он вздергивает тонкий нос, усеянный веснушками, смеется.

— У тебя такой акцент, как будто бы гнусавый, — говорит Доминик. — Убивать это просто. Мне это нравится. Почему нет? Люди хрупкие.

Я смотрю на него с полминуты молча, мне ведь нечего сказать, по большому счету. В убийстве правда ничего сложного нет, обычное действие, не мешки ведь целый день таскать и не в шахте уголь добывать.

Мы с Домиником смотрим друг на друга и молчим. Глаза у него внимательныеи яркие, даже в темноте, но в то же время никакого света в них нет. Я облизываю губы, тянусь до хруста в моих выстрадавших этот день косточках.

— Ты знаешь, Доминик, как хорошо это — жить?

— Конечно! Мне нравится, потому что жизнь позволяет тебе ходить в «Макдональдс».

Я мотаю головой, упрямо, почти зло, но говорю вдруг невыразимо спокойно, как я сам от себя даже даже не ожидал. Меня вдруг осеняет, как чудесно, как хорошо быть здесь и сейчас, несмотря на ситуацию, в которой я актуально нахожусь. Мои родители подарили мне жизнь, во второй раз. Математически шанс существует всегда, но фактически — они совершили чудо, пытаясь дать мне все это.

— Нет, ты не знаешь, — говорю я. — Вдохни сейчас поглубже, хорошо?

Он вдыхает, совсем как любопытный ребенок в ожидании фокуса.