Книга Долбаные города, страница 60 – Дария Беляева

Миссис Гласс слабо улыбнулась, мысли о Леви всегда вызывали у нее мечтательнуюнежность, и ее улыбка была до смешного похожа на улыбку Леви.

— Понимаете, с собственной матерью я разрушил отношения в детстве, когда слишком громко орал. Но я ведь просто был маленьким, нервным детенышем, и очень хотел любви.

— Хорошо, что ты это признаешь, Макс, но я не твой терапевт.

— Моя мама любит все цветное. Но даже когда я болел ветрянкой, во мне не хватало оттенков, чтобы заменить ей палетку «Urban Decay».

— Макс, пожалуйста.

— Ну хоть вы меня любите?

Она сдалась. Открыла бардачок, достала упаковку ирисок и протянула мне.

— Люблю, Макси.

— Я думаю, вы еврейка.

— Что?

— У вас семитские глаза. О, этот взгляд, отражающий избранную природу нашего народа!

Я принялся выпутывать ириски из плена упаковки, и мне стало так тепло и приятно оттого, что миссис Гласс возила в бардачке закуску для меня. Она то и дело посматривала в зеркало заднего вида, чтобы наткнуться взглядом на спящего Леви. В какой-то момент выражение ее лица изменилось, стало по-мышиному напряженным, испуганным.

— Твои ботинки, Макси. На них кровь.

— У меня обалденно длинные ноги, правда?

— Откуда на твоих ботинках кровь, Макс?

— Вы все время повторяете свои вопросы, как будто я их не понимаю.

— Потому что ты делаешь вид, что не слышишь меня. Откуда кровь?

— Шла у меня из носа, — сказал я. — Вчера, когда Гершель врезал мне. Я просто не мыл ботинки.

Миссис Гласс задумчиво кивнула, заправила прядь волос за ухо, и взгляд ее вернулся к дороге.

— Будь осторожнее, Макс. Хорошо?

— Если вы так просите, моя прекрасная дама.

— «Прекрасная дама» нравится мне больше, чем «солнышко». Давай начнем с этого.

— Давайте начнем с поцелуев.

Она раздраженно цокнула языком и замолчала. Я всегда вызывал у миссис Гласс странную досаду, словно она понятия не имела, как объяснить мне, что я живу неправильно, а ведь это было важнейшей частью ее профессии.

— Ты чувствуешь себя лучше? — наконец, спросила она.

— Ну, да. Жду, пока подействует литий. Кстати, а «Золофт» подействует?

— Я думаю, твой отец делает большие успехи.

— Он плачет.

— Да. Он плачет. Это намного лучше, чем то, что происходило с ним в прошлом году.

Я смотрел в окно, следя за проезжающимимимо машинами, за вывесками магазинов, за потухшими, мертвоглазыми фонарями. На меня вдруг накатила тошнотворная усталость, и я широко зевнул.

— Поспи, Макси, — сказала миссис Гласс. — Я позвоню в школу и предупрежу, что Леви не придет, а ты задержишься.

Но я уже знал, что тоже не приду. Дождусь, пока Леви придет в себя, и пойду домой: выставлять видео и ждать комментариев. Мои мысли неизменно возвращались к спиралям (по спирали, хе), и я подумал: это и есть журналистский зуд, который заставляет людей бросать свою жизнь в огонь горячих точек, который заставляет их искать правду. Это было азартное чувство, приятное и опасное, и я наслаждался им. Я бы хотел узнать все, даже если это стоило бы мне жизни. Или, может быть, в свои четырнадцать я до конца не верил, что что-то может стоить мне жизни.

Но у жизни Калева ведь нашлась цена.

Я зевнул снова, закрыл глаза, прислонился головой к окну, чувствуя, как мысли внутри тоже слегка потряхивает от движения. Миссис Гласс разъезжала на темно-синем «BMW» представительского класса, и это было забавно, потому что саму ее звали Мерседес. Сокращенно — Мерси. Испанских корней у нее не было, но ее отец был преподавателем испанской литературы в каком-то из университетов Лиги Плюща (в Йеле, кажется), и имя миссис Гласс было прямым свидетельством того, что он был впечатлен своим предметом. Я представлял, как «BMW» мягко продвигается по главной артерии Ахет-Атона в сторону его сердца, и эта однотонная фантазия усыпила меня.