Книга Ни кола ни двора, страница 104 – Дария Беляева

Красные, черные, белые трубы разных заводов и фабрик, и башни электропередачи, будто изощренные их жрецы, все отдавало таким масштабом, таким безбожным экстазом, такой темной притягательностью, что я потеряла дар речи.

Я боялась входить в этот город, дрожала от одной мысли о нем, но в то же время хотела его.

Мне казалось, что я потеряюсь там, потеряюсь или задохнусь, или на меня свалится что-нибудь тяжелое.

Мы вошли в мир теснящихся друг к другу в страхе и трепете девятиэтажек, в тесный лабиринт, и я спросила Толика:

— А куда мы, собственно, идем? Куда конкретно, я имею в виду?

Толик пожал плечами:

— А, понятия не имею. Куда угодно, не знаю. Хочешь историю расскажу? Но она короткая.

— Только если короткая.

— Были разные мужики, и они утверждали, с разной тоже степенью адеквата, что Бог есть, но чудес нет никаких, просто создал он мир, и он типа инерция, и все вращается не потому, что он хочет так, а просто вращается, потому что по-другому никак не вращается оно. Называется это деизм. Во как.

Я сказала:

— И где ты всего этого понабрался?

Вопрос был риторический, я знала, где именно, но Толик все равно мне ответил.

— Да на зоне, че дурака валять. Там, кстати, много кто просвещается, как может, философия, психология, а потом на волю, и опять пьянки-гулянки, грабить, там, убивать, и никто про Спинозу не вспоминает уже, что есть он такой, и даже про Библию. Раскольниковы, епть.

— А ты не такой Раскольников?

— Я помню про Людвига нашего Фейербаха, — Толик снова дернул плечом. — Не Бог есть любовь, но любовь есть Бог!

— Это цитата?

— Не. Это че я понял.Во цитата: человек человеку Бог — таково высшее практическое основоначало, таков и поворотный пункт всемирной истории. Отношение ребенка к родителям, мужа к жене, брата к брату, друга к другу, вообще человека к человеку, короче, моральные отношения сами по себе суть истинно религиозные отношения.

Толик отрапортовал все это, словно мальчишка — стишок к Новому Году, вполне понимая смысл, но не вполне понимая, зачем это, кроме как ради конфет, озвучивать.

Я сказала:

— У тебя хорошая память.

Толик поднял желтый от никотина палец вверх.

— Да! А в школе тупой такой был, и не знал, что есть у меня память, и ниче не учил, и чуть ли не отсталый ваще.

— Так куда мы идем? — снова спросила я. Мне казалось, что ответ на этот вопрос у Толика появился, пусть даже как-то сам собой.

— Я же говорю, никуда конкретно. Просто идем. Когда ты что-то почувствуешь, останови меня, или я тебя остановлю.

— И этот человек будет мне что-то говорить про немецкую философию.

Мне было неуютно, и я подумала еще об одном философе, датском, правда и, к тому же, я его не читала. Подумала я о Кьеркегоре, и о "Страхе и трепете". Я понятия не имела, о чем этот трактат, но если бы мне нужно было подписать под этим заголовком любой текст, то сейчас я набрала бы статью о Верхнем Уфалее.

— Толя, а есть Нижний Уфалей?

— Между ног у тебя Нижний Уфалей.

Я наступила ему на ногу, он громко, со своим обычным срывом на кашель, засмеялся.

— Ну есть, — сказал он. — Наверное. В Верхнем Уфалее все ниче еще, а в Нижнем Иуда у дьявола на колешках.

Мы продолжали идти туда, не знаю куда, Толик периодически сворачивал, шел дворами, заглядывался иногда на пустоватые витрины магазинов. Один раз мы даже зашли в магазин "ОБОИ".