Книга Ни кола ни двора, страница 5 – Дария Беляева

— Можно взаимодействовать с предметами! — сказала мама.

Они переглянулись и засмеялись, папа посмотрел на меня с улыбкой, подмигнул мне.

— Да, цветочек, мы же все понимаем.

Я — цветочек, потому что Маргаритка.

— Тебе сейчас ни до чего, а? Не спеши. Это ответственное решение, никто тебя не гонит. Подумай. Ты ж не пацан, тебе в армию не идти.

Сам мой папа, кстати, выучился в очень и очень сознательном возрасте — после тридцати. Даже докторскую то ли написал, то ли за него написали. По экономике, вроде бы. В детстве пугал меня невидимой рукой рынка.

— Невидимая рука рынка схватит тебя, когда ты меньше всего будешь этого ждать! Прямо так схватит и потащит!

— Куда, куда? — верещала я, отбиваясь от вполне видимой папиной руки.

— В светлое будущее!

И мы смеялись, хотя я еще не вполне понимала смысл этой шутки. Думаю, теперь я понимаю его вполне.

И про светлое будущее, и про рынок, и про исторический контекст, и про истерический.

В общем, на меня напала ужасная тоска — школа закончилась, экзамены я сдала, и у меня не было ни одной идеи по поводу всей моей дальнейшей жизни. Мне ничего не хотелось. Жорик бы уже, наверное, подал документы в МГУ.

Мама с папой сказали, что я могу подумать, если захочу, я могу думать весь год, мне восемнадцать, я взрослая, я должна решить все сама.

Потом я нашла в интернете, что у американцев и прочих эльфов запада принято гулять год после школы, работать на какой-нибудь ненапряжной работе и заниматься самопознанием.

Я хотела устроить такой год себе, но оказалось, что самопознание меня бесит. Я себя не понимала. Цветочку Маргаритке нужен был не тщательный полив, а мешок удобрений на голову.

Вот, лето закончилось, три тягучих месяца, начался сентябрь, и я ожидала, что мы с родителями вот-вот махнем в Биарриц, дышать морским воздухом. Правда, у папы все не получалось с работой.

— Пап? — спросила я как-то. — А есть такая работа — плавать?

Папа сидел на террасе с планшетом, водил пальцами по экрану, цокал языком.

— Есть, — сказал он. — Цветочек, это работа в дельфинарии.

— Но дельфины — почти как люди, а социальную профессию я не хочу.

Он засмеялся.

— Можно плавать с тупыми дельфинами. С умственно отсталыми дельфинами. В интернате для дельфинов.

Не знаю, что его так насмешило, с ним бывали такие приступы. Папа отложил планшет и бил себя по коленке, а я стояла и смотрела на темную зелень трав в саду. Папа смеялся так заразительно, что, в конце концов, я тоже не выдержала.

— Все, блин, хватит, — говорила я, а папа все повторял и повторял про интернат для умственно отсталых дельфинов.

— Это как работать с детьми, — говорила я сквозьслезы от смеха. — А детей я не люблю.

К детям я и вправду — не очень, будто они могут в любой момент умереть.

Папа, наконец, прекратил смеяться, он погладил меня по голове, по рыжим, как у него, волосам.

— Нормально все. Я тебя понимаю. Когда я узнал, что в спорт мне закрыто, тоже долго думал, кем мне все-таки стать.

— Ну, это хорошо, — сказала я. — Потому что мне в спорт тоже закрыто.

И опять папа начал смеяться, спасло его только пиликанье планшета, он встрепенулся.

— Молодые люди одинаковы во все времена. Вот тебе совет, — он сделал вид, будто засовывает что-то мне за ухо, я это вытащила:

— Не надо мне советов!

— Что, не нравятся уже папины советы? Взрослая стала? — он снова посадил "совет" мне на ухо.