Книга Марк Антоний, страница 100 – Дария Беляева

Всякую свободную минуту она садилась на кровати, доставала свой маленький красный плеер, вставляла наушники и нажимала на кнопку.

Она никогда не давала мне послушать с ней музыку, или что она там слушала, а плеер всегда был при ней. Когда я в шутку попытался отобрать его и узнать, из-за чего же столько шума, Фадия расплакалась всерьез, и я, несмотря на свое любопытство, прекратил ее донимать.

Она садилась на кровать, подтянув колени к груди, клала красный (прекрасный!) плеер на простыни и покачивалась, изредка облизывая губы. У Фадии мало на что хватало сил, и если бы я не тормошил ее, не трахал и не развлекал, наверное, она бы так и сидела, уставившись на блестящие алые бока маленькой штучки, подаренной ей давным-давно.

Больше ей ничего не нравилось, разве что я. Иногда она любовалась на меня, и ее нежные, синюшные губы трогала такая же ласковая улыбка, с какой она смотрела на свой блестящий красный плеер.

Еще она спала со светом, но даже так ей было слишком темно. Она ненавидела ночь, потому что такой она представляла себе смерть.

Я зажигал как можно больше свечей и ламп, но она все равно не могла уснуть, и я не спал вместе с ней, разглядывая длинные и трагические тени ее ресниц, полосовавшие скулы.

— Какой ты красивый, — говорила она мне. — Я смотрю на тебя и думаю, что умру. Это так страшно.

— Почему? — спросил я тогда.

— Не хочу тебя оставлять.

— Нет, — говорил я. — Я имею в виду, почему ты обязательно умрешь?

И Фадия смотрела на меня, как на ребенка, и говорила:

— Все обязательно умрут. А я умру первая.

— Ну, не первая.

— Я имею в виду, я умру первее тебя.

— Это мы еще посмотрим. Кто-нибудь пырнет меня ножом в Субуре, вот увидишь.

Фадия была не слишком умна и даже не слишком грамотна. Она читала по слогам и писала с ошибками. Но какая-то мудрость в ней была, мудрость, недоступная людям ученым, которые прячутся от смерти в вечных книгах, в сохранении своих мыслей, на которое они питают надежду.

Фадия же знала, что она исчезнет целиком и полностью, чтобы больше никогда не повториться, и тогда не будет ничего, по крайней мере, я никогда не слышал, чтобы она упоминала о богах, их любви или гневе. Разве что, говорила "о, боги, Марк Антоний, как ты невыносим". Но так все говорят, правда?

— Слушай, — сказал я ей как-то. — Если твоим единственным занятием будет слушать плеер, ты станешь скучать.

Я был с ней очень мягким и терпеливым, таким только я могу быть, и это плохо. Если бы я не любил ее тогда, она не грустила бы потом, когда я стал вспыльчивым и жестоким, каким тоже могу быть только я.

— Да? — сказала Фадия. — Почему? Я никогда не скучаю.

— Никогда-никогда? — спросил я. — Да я всю жизнь только и делаю, что развлекаю себя и других. Скука — худший враг человека.

Она смотрела на меня непонимающе, задумчивая складка между бровями выражала сомнение в моих словах.

— Не укладывается в голове, — сказала она. — Когда люди говорят, что скучают — мне странно.

— А мне странно, что ты не скучаешь, — сказал я. — Я бы сошелс ума.

— Я думаю, — ответила она. — И мечтаю.

— Но разве ты не пропустишь так что-нибудь интересное?

Она помолчала и покачала головой.

— Все самое интересное, — сказала она. — Живет внутри меня.

Думаю, Фадии, в сущности, никто не был нужен. Она могла остаться наедине с собой без страха, и во многом маленькая незаметная Фадия, с ее тихим голосом и вечно дрожащими ресницами, любила себя куда больше, чем сможет когда-либо полюбить себя великолепный Марк Антоний, да и кто-либо другой.