Книга Марк Антоний, страница 16 – Дария Беляева

— Нет-нет, — выдохнул я. — Ты не виноват, я виноват. Я выкинул свою буллу и велел злым духам прийти сюда. Помоги мне найти буллу, Луций, моя радость, и все будет хорошо.

Точно рабы под плетью, мы ползали на коленях, ощупывая землю. Я говорил:

— Ты не виноват, братишка,совсем не виноват, точно тебе говорю, не виноват.

А из головы у меня не шел отец — его образ. Всегда едва заметная улыбка, склоненная голова, длинные золотистые пальцы, вертящие кольца. Отец только казался грустным и покорным судьбе, на самом деле он любил и умел добиваться того, чего хотел. Он вертелся, как уж, и никто не мог прищучить его, отец умудрялся выходить сухим из самой неспокойной воды.

Мне не верилось, что что-то может случиться с этим всегда спокойным и послушным человеком, с виду таким мягким, а внутри твердым, как камень.

Не верилось, что он не выпутается и из этой ситуации.

Но в то же время глаза мои видели, как жизнь покидала его.

Ты сказал:

— Марк, я могу отдать тебе свою буллу! Ты старше, может, меня злые духи не увидят.

— Наоборот, кто младше, того они видят яснее. Поэтому буллу снимают, когда становятся мужчинами.

— Мужчин злые духи не видят?

Я пожал плечами. На этот вопрос у меня ответа не было. Если мужчин не видят злые духи, то как мой непобедимый, мой хитрый отец оказался здесь и сейчас, как вышло, что он умирал в собственном доме на горящих от крови и пота простынях.

На твоей шее болталась золотая булла, такая же, как у меня, напоминая мне о моем грехе, и я сильнее вцеплялся пальцами в землю.

Вдруг ты вскрикнул:

— Нашел, Марк!

На твоей ладони, грязная, лежала она. Даже в этой почти полной темноте дождливой ночи она поблескивала, и капли дождя постепенно смывали с нее грязь.

Я сказал:

— О боги, теперь все будет хорошо.

И мы с тобой, промерзшие, продрогшие, бросились друг к другу в объятия и горько разрыдались.

Потому что мы знали — это неправда. Но мы с тобой любили эту ложь очень сильно, как ничто, может быть, после в этом сложном мире.

Отец жил еще три дня.

Рана его стала темнеть, а потом гноиться. Мне не разрешали смотреть, но я подглядывал.

Смерть его была неизбежной, как наступление ночи. Лишь один раз отец пришел в себя настолько, чтобы улыбнуться мне.

— Марк Антоний, — сказал он. — Марк Антоний, бедняжка.

Какого Марка Антония имел в виду он, меня, себя или, может быть, деда, тоже умершего рановато и страшновато?

Он смотрел на меня затуманенными глазами, и было понятно, что он может видеть кого угодно.

Я подумал: глаза, будто у ящерицы, покрываются пухлой молочнойпленкой.

Я подумал: люблю ли я тебя, люблю ли я, люблю ли я, люблю ли я.

А потом рухнул на колени и заплакал: люблю. Кто-то из слуг увел меня, а вечером мы пришли уже к папиному смертному одру.

Я смотрел, как он умер, я видел все, до конца. Но самую тайну знала только мать, запечатлевшая на его губах последний поцелуй, поглотившая его последний вздох.

Грудь моя наполнилась звенящей болью, и я изведал печаль смерти.

Но отец, пожалуй, был бы каким-то совсем другим человеком, если бы после него осталось что-нибудь, кроме долгов.

Злился ли я на него за это? Не думаю, что мы с тобой или Гай тогда злились. Я всегда умел любить в людях их любовь ко мне. А отец меня обожал. И за это я готов был простить ему все: и позорное прозвище "Критский", навсегда прилипшее к нему, боровшемуся и умершему там, и долговую яму, и то, что он никогда и ничего не говорил маме о том, как плохи наши дела.