Книга Марк Антоний, страница 165 – Дария Беляева

— Так тепло. А потом станет холодно, как ты думаешь? Что я почувствую.

— Ничего, — сказал я. — Это очень быстрая смерть. Ты не успеешь даже понять, что умираешь.

— Точно-точно?

Я кивнул.

— Ну, я не пробовал. Но умные люди говорят, что так.

— А умные люди пробовали? Нет ведь. Значит, никто не знает, каково это — умирать.

— Есть люди, которые чудом спаслись, почти умерли, но не умерли.

— Почти умерли, но не умерли, — повторилаБереника. — Но давай не будем с тобой говорить о грустных вещах. В мире и так очень много печального. Что бы ты сделал, если бы ты завтра умер?

— Провел бы эту ночь в постели с такой прекрасной девушкой как ты.

— Мужчинам легче, — сказала она. — Ты мог бы думать, что мы сделали с тобой ребенка. И осталось продолжение тебя. У меня никогда не было ребенка. Я этого не испытаю. А еще я, представляешь, никогда не была в Антиохии. Там красиво? Говорят, там очень красиво.

— Александрия намного лучше, — сказал я искреннее. — Ты ничего не потеряла.

— И я не пробовала эти маленькие мидийские пирожные из легкого теста, покрытые медовой глазурью.

— Но, уверен, ты пробовала блюда, намного превосходящие их.

— Может, может, не знаю. И я никогда не увижу, как вырастет моя сестра, Клеопатра. Ах, почему я не спросила у мамы, как это — умирать? Хотела бы я знать это сегодня.

Я поцеловал ее в губы.

— Умирать не страшно. Просто думай о хорошем.

— Как если не можешь заснуть? Мамочка всегда говорила мне: если не можешь заснуть, представляй себе море, какое оно синее, и его волны. Я пробовала сделать это сегодня, но мое море бушевало.

Она стала тихонько плакать, и я прижимал Беренику к себе, вдыхая запах ее кожи и целуя ее в висок.

— У тебя такие прекрасные волосы, — сказал я.

— Это пари-и-и-и-ик, — заныла она. — Пари-и-ик!

Я зажал ей рот.

— Тихо, царица, — попросил я. — Дай мне снова тебя поцеловать.

Я прикоснулся губами к ее губам, и Береника вся расслабилась в моих руках. Еще некоторое время мы целовались, и я был готов повторить все снова, с самого, так сказать, начала. Но Береника сказала:

— Теперь уходи. Скоро приведут мою сестру. Я хочу попрощаться с ней, она, моя бедная девочка, теперь остается совсем одна. Папа не считается. И Арсиноя не считается. И братья тоже. Только я люблю эту малышку.

— Уверен, и она тебя любит.

— О, очень, очень любит. Спасибо тебе, Марк Антоний. Ты такой теплый. И я сразу подумала, что у тебя большое достоинство.

— Именно такое, какое и нужно для столь печальных моментов? — спросил я.

Береника тихонько засмеялась.

— Ну иди, — сказала она сквозь смех. — Мне еще нужно одеться. Я хочу быть красивой, чтобы моя сестра тоже захотела стать красивой. Скажу тебе честно, ее внешность оставляет желатьлучшего. Я хочу быть очень красивой сестрой сегодня.

Я оставил ее в комнате, прихорашивающейся, и на следующее утро увидел ее голову на золотом подносе. Он стоял у Птолемея на коленях, и Птолемей задумчиво рассматривал его содержимое. Ее глаза и рот были закрыты, думаю, об этом позаботились. Выражение на лице Береники казалось очень спокойным, мне даже подумалось, что на губах ее играет легкая улыбка.

Прекрасное, одухотворенное лицо маленькой богини.

Сегодня Птолемей поднял ее голову и взвесил на руке, а я вспомнил, что делал с ее телом вчера, и меня затошнило.