Книга Марк Антоний, страница 172 – Дария Беляева

Курион, запыхавшись, подбежал ко мне.

— Так вот, слушай. Я сейчас не вижу смысла в Помпее. Цицерон трус, он вступит с ним в коалицию. Вот Цезарь — это интереснее.

— Ты же его терпеть не можешь. Разве ты не лил про него всякое говно?

— Лил, — сказал Курион. — Когда это было необходимо. Политика — это баланс. Поэтому мне нужен свой человек у Цезаря. Тот человек, который переманит меня на его сторону, когда и если придет время. Тот человек, благодаря которому я тоже смогу стать человеком Цезаря. А тебе нужна война. Хорошая война. Цезарь грабит Галлию, но он щедр к солдатам. Особенно к талантливым. Тебе это нужно, Антоний, ине спорь со мной.

— Может, я поеду в Парфию, с Крассом.

— Это гиблое дело, — сказал Курион. — В этом нет смысла. Да он тебя и не возьмет. Ты пока никто. Подающий надежды никто. Тебе поступит предложение от Цезаря, я уверен. И ты должен будешь его принять. Цезарь любит именно таких. Ты — никто, а значит, он может сделать тебя кем-то, и ты будешь обязан ему всю жизнь. И однажды приведешь своего хорошего друга к нему, и этим другом буду я. Цезарь милостив, он примет меня, и все будет хорошо.

— А как же Клодий? — спросил я, наклонившись над оленихой. Симпатичная мордочка вся в крови. Я вытащил стрелу из ее глаза, она вышла с неприятным, вязким звуком, будто шаг по болотистой почве.

— Клодий, — сказал Курион. — Прекрасен, и я его люблю. Но Клодий — это Клодий. Фульвия ошибается, если думает, что он большой политик. Клодий — маленькое воинственное божество. И он не живет в реальном мире. Кажется, что он могущественнее, чем когда бы то ни было, но это не так.

Я посмотрел на Куриона, склонив голову набок.

— А ты тоже изменился, — сказал я. Вместе со стрелой вышел глаз оленихи. Я рассматривал его, пытаясь понять, как он устроен. Зрачок расплылся, разодрался, как проткнутый желток в яйце.

— Фу! — сказал Курион. — Еще съешь это! Фу-фу-фу!

— Но не очень изменился, — засмеялся я.

Я сел на корточки перед оленихой. На губах у нее сверкала в проблесках солнца белая пена, рот был приоткрыт, язык вывалился. Я погладил ее по голове, шерсть была еще мягкой. Вдруг она дернулась изо всех сил и дала в лоб бедняге Сцилле.

— Твою мать, — сказал Курион. — Сцилла, девочка, ты в порядке?

Сцилле хоть бы что. А олениха дернулась еще раз.

Тогда я взял нож и, удерживая олениху за голову, перерезал ей горло. Кровь хлынула на мягкую землю.

Потом, на поляне, когда рабы освежевали и разделали олениху, оказалось, что она действительно беременна.

— Это хороший знак, — сказал Курион. — Для нашего с тобой начинания.

— Уже и нашего с тобой?

— Говорю тебе, крайне благоприятное знамение. Он скоро предложит тебе, только согласись. Тебе нечего делать в Риме, Антоний, для тебя он тесен. Ты теперь человек другого масштаба.

— Лестью ты ничего не добьешься. Плаценту надо пожарить и взять Антонии. Ей давно пора родить мне ребенка.

— Она у тебя не слишком плодородна.

— Скорее, слишком увлечена травками из сомнительных лавок.

— И чем тогда поможет скормить ей плаценту?

— Ничем. Я положу ее Антонии в кровать.

Курион захохотал.

— Эй! — крикнул я рабу. — Я хочу съесть детеныша.

Был он точно как обычный новорожденный олененок, только покрыт вязкой слизью, от которой его долго отмывали. Видимо, время его подходило.