Книга Марк Антоний, страница 217 – Дария Беляева

Ребенок был на редкость красивый, он унаследовал черные кудри матери и ее глубокий взгляд, однако лицо его было бледным, а нос длинным и ровным, и весь его вид выражал такое благородство, такую божественную, ничем не объяснимую аристократичность.

Впрочем, Тит оказался сумасшедший мальчонка. Она частенько повторял слова снова и снова и бил себя по голове. А дни предпочитал проводить, ходя хвостиком за матерью или, напротив, прячась где-нибудь и раскачиваясь.

Семпрония сказала:

— В тот год, когда умер мой муж, малыш Тит упал с лестницы. Его голова повредилась. Раньше он не был таким.

Мне было жаль эту красивую женщину, ее богатый домс безупречными мозаиками и просторными анфиладами, с роскошной библиотекой и огромным садом, он не стоил тех лишений, которые она претерпевала, лишившись для начала мужа, а потом, по сути-то, и сына.

Тит, да, милый, смешной мальчонка, но сразу ясно, что у него никогда не будет жизни за пределами этой прекрасной виллы, он не станет мужчиной, не отправится на войну, не женится, не займется политикой. И смотреть на эту его красоту, которой суждено было расцвести и увянуть здесь, оказалось совершенно невыносимо.

Я старался быть добрым к мальчишке и часто дарил ему подарки, правда, он не применял их по назначению: сладости закапывал, а игрушки бросал в море. Не потому, что ему не нравился лично я, нет, он принимал подарки с благодарностью, но у Тита были свои представления о том, что с ними делать.

Я так и называл его Дурачок Тит.

Отдых у меня удался с самого начала. На вилле было все, в том числе и тренажерный зал, где я, хорошенько напиваясь прямо с утра, проводил полдня. В самый полуденный зной я прыгал в пахнущий хлоркой бассейн и чувствовал себя самым счастливым человеком на свете, изможденным физическим, мертвецки пьяным и наполненным каким-то волшебным смыслом всей жизни.

Не знаю, отчего мне было так хорошо напиваться в качалочке, а потом прыгать в бассейн и глотать хлорированную воду. Таков был мой особенный ритуал. Заниматься пьяным — удовольствия мало, кружится голова и тошнит, но в этом столь много запредельной свободы тела, свободы от ограничений, свободы от боли, что я будто исчезал из мира людей и на короткое время становился богом. Когда ты бухой, то сам не замечаешь, как получаешь травмы, тебе кажется, что ты можешь все, и ты не чувствуешь, что тебе больно, но и то и другое — обман. Похоже на мою жизнь, правда?

А в хлорированной синей воде бассейна я рождался заново.

Потом мы с Семпронией с восторгом смотрели выступления Кифериды, которая и здесь не забрасывала свои репетиции, и случался обед, плавно переходивший в ужин, а ночи мы с Киферидой проводили в море, где любили друг друга часами.

Пьяный, я часто беседовал с Дурачком Титом.

Я говорил ему:

— Надо тебе браться за голову, друг. Знаешь, не обязательно быть особенно умным, чтобы добиться всего в жизни. Ты вообще в курсе, кто я?

Дурачок Тит смотрел на меня большимитемными глазами и повторял:

— Кто я, кто я, кто я, кто я.

Словно диковинная птичка.

— Зря дразнишься, — говорил я, приговаривая вино со специями. — Это тебе не на пользу.

— На пользу, — говорил Тит, словно пробуя слово на вкус, а потом пытался залезть пальцами мне в нос.

— Эй, иди на хер, — говорил я. — Меня сейчас стошнит.