Книга Марк Антоний, страница 241 – Дария Беляева

Помнишь это? Ты помнишь, я уверен. Помнишь ты и мостовые, красные от крови, и то, как яростно я рубил и резал. Я, уставший от проблем, воспринимал это как отдых. И, наконец, я мог отомстить Долабелле, выпустив кишки его дружкам.

В тот день мы положили столько народу. Я не считал, скольких убил я, зато получил колоссальное удовольствие от самого процесса. Все у меня перед глазами было красным до того, как я занес меч над тобой.

Ты смотрел на меня упрямо, оружие было выбито у тебя из рук (не исключено, что мной).

— Твою мать, Луций! — зарычал я. Я спрыгнул с коня, поскользнулся на крови и повалился назад, а ты машинальнопоймал меня за руку.

— Ты что делаешь? — спросил ты.

А я не знал. Я мстил Долабелле за то, что он спал с моей женой. Идеи его мне вполне нравились. Мы с тобой смотрели друг на друга, все вокруг стихло, слышались лишь стоны раненных и хлюпала кровь.

Какими алыми были камни, правда? Какой удивительный цвет на этом белом, пасмурном утре. Красным был и мой плащ.

Солдаты схватили Долабеллу и его ближайших союзников, а я сказал тебе:

— Вали отсюда, понял? Я тебя здесь не видел.

А ты ударил меня, Луций. И я, пьяный от крови и вне себя от ярости, пинками погнал тебя с Форума.

— Идиот! — говорил я. — Ты мог погибнуть!

Выживших сторонников Долабеллы, из тех, кто был посерьезнее, скинули с Тарпейской скалы, а ты в это время сидел дома. Но могло выйти и по-другому, правда? Ты мог умереть там гораздо раньше, умереть в самом начале резни. И это мучило меня еще долго.

Потом я пошел к Долабелле.

Я сказал:

— Молодец, Долабелла. Отличная работа.

На что Долабелла с улыбкой ответил.

— Я трибун.

— А кто тебе сказал, что я собираюсь тебя убить?

После этого я сжал город в тисках военных патрулей. И, когда вернулся Цезарь, Рим представлял из себя жалкое зрелище. Перед возвращением Цезарь посетил бунтовщиков Кампании и легко и просто, своим удивительным волшебством, околдовал их, они стали ласковые и послушные, как телята. В Рим он прибыл уже весьма недовольный мною. Я попытался объяснить Цезарю, что Долабелла затевал мятеж, Требеллий говорил о своих любимых экономических аспектах, но Цезарь и слушать ничего не хотел.

Он вывел Долабеллу к народу и сказал:

— Вот человек, защищавший ваши интересы и не побоявшийся ничего. Истинная смелость многого стоит. Проблема долгов будет решена, но не таким радикальным путем. В силу юности этот человек допустил ошибку, однако он руководствовался своими представлениями о том, что правильно. И заслуживает прощения. Не заслуживает прощения та жестокость, с которой Антоний подавил этот мятеж молодых и смелых, словно сам не был когда-то таким.

Это Цезарь намекал на мою юность, проведенную в компании Красавчика Клодия и его Радикальных Ребят.

Я стоял красный и злой, скрежетал зубами.

Цезарь проявил к Долабелле милость, а со мной даже не поговорил толком, только бросил мне:

— Не всякий, кто хорошна войне, демонстрирует эти качества в мирной жизни.

Не стану спорить.

И тогда спорить я тоже не стал, потому что был вне себя от стыда.

Что касается Фульвии, знаешь, что она сказала?

— Ну теперь-то мы можем пожениться, Антоний?

А что касается Долабеллы, то повторю свои слова, сказанные Цезарю, когда Цезарь собирался назначить Долабеллу консулом на пару со мной.

Я сказал: