Книга Марк Антоний, страница 248 – Дария Беляева

Но не суть, главное, что я немедленно выдвинулся Цезарю навстречу. С этим связан один забавный случай. Стоило только выехать, как прошел слух о смерти Цезаря, и о том, что мы мчимся прямиком к гибели от руки Секста Помпея.

Разумеется, меньше всего на свете я хотел вот так вот встретиться с Секстом Помпеем, виллу которого я так безбожно эксплуатировал. Со мной у него, пожалуй, были особые счеты. Будучи неподготовленными дать отпор врагу, мы, сторонники Цезаря, повернули обратно. Уже вблизи Рима нас застала новая весть — слухи о приближении Секста Помпея неверны, Цезарьжив и ожидает нас. Однако, перед тем, как двинуться обратно, я решил заскочить домой.

Раз уж я поклялся пережить Фульвию, мне захотелось узнать, будет ли она горевать о великолепном Марке Антонии так же сильно, как о его друзьях. Переодевшись в раба и закрывши голову капюшоном, я подговорил привратника подыграть мне и сказать Фульвии, что ей пришло письмо от ее любимого и великолепного мужа (не употребляя эти эпитеты, конечно, а то все сразу стало бы ясным, как день).

Было темно, и Фульвия вышла, закутавшись в платок, она выхватила у меня письмо, даже не взглянув в мою сторону (Фульвия никогда не удостаивала рабов вниманием, на то и был расчет).

В письме, разумеется, были заверения в моей искренней любви и сообщение о тяжелом ранении, которое я получил, и, если Фульвия читает это письмо, значит все закончилось для меня неблагополучно.

Я стоял, в надежде увидеть то, что хотят увидеть все дети на свете: как родные будут скорбеть о них и лить горькие слезы.

Моя детская мечта исполнилась вполне, и я не разочаровался, даже наоборот, испугался столь бурной реакции. Хотя, по правде говоря, ее стоило ожидать.

Фульвия запрокинула голову и заорала, словно фурия, в самое темное небо, издала она вой столь истошный, что сонные птицы слетели с ветвей. Вопль был совершенно звериный, я даже удивился, как он такой сумел вырваться из вполне человеческой глотки моей возлюбленной.

— Фульвия! Фульвия!

Я притянул ее к себе и поцеловал. Сначала она опешила, не сообразив, что происходит, потом сдернула капюшон с моей головы и заверещала:

— Ах ты урод, блядь, гондон ебаный, ты оборзел, урод, я тебе кишки выгрызу, уебок!

Она принялась колотить меня своими маленькими, слабыми, бледными ручками в веснушках, а я прижимал ее к себе и пытался заткнуть ей рот.

— Да успокойся, успокойся! Это шутка!

— За такие шутки я тебе ночью голову разобью, когда ты заснешь! Мозгов у тебя все равно ноль, хоть посмотрю, что в черепной коробке у тебя, мразь ты и паскуда, Антоний!

— Какая ты буйная!

Фульвия больно наступила мне на ногу.

— Ты зато тихий. Психопат ты нахуй, Антоний! Съебись отсюда, не могу тебя видеть!

Глаза у нее были сухие, но яркие, Фульвия никогда не плакала, только выла и верещала, но тут глаза ее блестели от обиды.

Долго же я не мог с нейпомириться. И до сих пор так стыдно, Луций, ты не представляешь.

Но приятно. Все бы отдал, чтобы посмотреть, как меня будут оплакивать. И останется ли хоть кто-нибудь, кто это сделает.

Ну все, семейные шутки в сторону, давай-ка перейдем к вкусностям. Фульвия была абсолютно права, с помощь меня, несколько нелепого, открытого и очень неоднозначного, Цезарь опробовал кое-какую важную политическую мысль.