Книга Марк Антоний, страница 26 – Дария Беляева

Потом, за завтраком, я съедал по пять вареных яиц, и Миртия ворчала, что если я и Геркулес, то из комедий Аристофана.

Я был тогда наверняка самым быстрым человеком во всей стране. А, может, и во всем мире.

В те времена просыпался я очень рано, как раз-такиот этой невыносимой, звенящей боли в груди. Странное дело, Луций, я вроде бы не очень много думал об отце. Меня занимали вполне обычные вещи: спорт и девочки, и, главное, как меньше учиться и больше развлекаться.

Мысли об отце превращались в странные сны от которых едва ли что-то оставалось к рассвету, и в этот мой тягучий, тоскливый узел где-то повыше солнечного сплетения — животную скорбь, недоступную словам и мыслям.

Иногда по утрам мне бывало так больно, что я не мог вдохнуть.

Вот тогда-то я надевал кроссовки и бегал до полного отупения, до новой боли, теперь вполне реальной, в легких, раскрытых до предела.

Голова просветлялась изрядно. Опишу тебе одно такое утро. Ты как раз провожал меня, то есть, бежал за мной, сколько мог, пока не отставал совершенно безнадежно. О, Луций, я понял не сразу, какими безнадежными были для тебя те утренние часы. Я убегал и оставлял тебя, а ты не хотел, чтобы я убегал, не хотел, чтобы я тебя оставлял, и бежал за мной, сколько мог, пока тебе не становилось очень плохо. У тебя ведь тогда сильно болела спина, а ты все равно следовал за мной столько, сколько мог. Теперь я жалею, что никогда не оборачивался. Мне стыдно за это, может быть, больше, чем за все последующее, чем (как ты не знаешь, о боги, вот что самое ужасное) я тоже не горжусь.

И почему я так мало просил у тебя прощения? Ты часто просил у меня прощения, Луций.

Так вот, в тот день я, как всегда, бежал, куда глаза глядят, чтобы избавиться от своей боли в груди и проветрить голову. Сначала я еще обращал внимания на узкие улочки, на то, что иногда я запинаюсь о камни, на то, что иногда я скольжу по лужам, на людей и животных, а потом все стало одними лишь красками, как рисунок на фреске исчезает, если рассматривать его слишком близко.

Остановился я недалеко от порта, и в нос мне ударил запах моря, фруктов и блевотины. Множество людей сновало вокруг, загружались и разгружались суда, и мне вдруг пришло в голову пробраться на один из этих кораблей и уехать куда-то далеко-далеко, просто посмотреть, что там, за горизонтом.

Море было неспокойным и отчаянно билось о пристань, обливало узкую дорожку, по которой рабы несли свои корзины и ящики. Меня толкали и теснили, я всем мешал, но лишним себя не чувствовал.

Я любовался на корабли, мне они в тот деньпоказались похожими на жутковатую смесь водоплавающих птиц и насекомых. Птичьи станы и множество маленьких лапок-весел. Льняные паруса трепал яростный ветер.

Я стянул персик из одной из корзин, которые проносил мимо паренек примерно моего возраста. Он громко заругался на непонятном мне языке, а я только улыбнулся ему и дал деру, обратно, прочь от солнца, на запад.

Вдруг я подумал о дядьке, о том, почему он так холодно обошелся с нами, но, стоило мне написать ему, тут же примчался.

Знаешь, что я думаю об этом? Он посчитал, что птичка протушилась. Что мать, доведенная до отчаяния, пойдет на все ради денег и даст ему то, что он хочет. Теперь я думаю, он волновался, боялся, что назавтра она одумается, временное помешательство покинет ее, и тогда все уже будет невозможно.