Книга Марк Антоний, страница 361 – Дария Беляева

В ту ночь я ушел от нее больным, но спать уже не мог. С самого рассвета я занялся приготовлениями. Но как бы я ни старался, мне было не превзойти ее в роскоши, не повторить огней, которые она зажгла.

Я был слишком груб и распутен, чтобы создать нечто столь прекрасное и не превратить это в бордель.

Я так и сказал ей:

— О, Венера, хотел бы я впечатлить тебя хоть чем-нибудь, кроме отсутствия собственного вкуса. Но, если уж ничто другое мне не удастся после твоего вчерашнего приема, я впечатлю тебя такой степенью безвкусицы, что она станет искусством.

Царица Египта засмеялась.

— Что ж, теперь ты защищен ото всех моих нападок.

— Разве что, ты можешь сказать, что все здесь недостаточно безвкусно.

— О нет, Антоний, все крайне безвкусно.

— Благодарю тебя, в избранной стезе я превзошел сам себя, мне и самому кажется именно так.

И вот мы уже возлежим рядом на ложе, словно она шлюха, которую я привел к себе в дом, но моя рука почти касается ее руки, и это самое главное.

— У нас женщины не возлежат с мужчинами, — сказал я. — Столь знатные, как ты, во всяком случае.

— Но ты не в Риме, — сказала она. — И я не римлянка.

О, она не могла быть римлянкой — она так вкусно и незнакомо пахла.

Думаешь, мы болтали с ней о трагедиях Софокла, или об особенностях архивов Александрийской библиотеки, или о сущности философии Парменида.

Моя детка страшно любит Парменида, и придет время, когда она восторженно, как ни о чем другом, будет рассказывать мне о Бытии, которое должно быть, потому что не может не быть, и пребудет вечно.

— Нераздельное, неразрывное, — скажет она, словно героинятрагедии. — Бытие никогда не исчезнет и не прекратится!

И станет смотреть на меня прекрасными черными глазами в обрамлении длинных черных ресниц, смотреть требовательно, чтобы я полюбил эти слова так же сильно, как полюбила их она. Это будет. Бытие, небытие и все такое.

А я ничего не пойму, или пойму что-то, но не до конца. Это случится потом, когда я полюблю ее со всеми ее глупостями, а она полюбит меня со всеми моими.

А тогда царица Египта стремилась мне понравиться, и ото всей этой скуки, которую, помню, она все время обсуждала с Цезарем, ей пришлось отказаться.

Мы с моей деткой обсуждали то, что люблю обсуждать я. Меня.

Помню, совершенно опьянев от близости и вина, говорил я ей совершенно непотребные вещи, но не в том смысле, в котором ты думаешь.

Я говорил:

— Кто я такой? То я друг Клодия, то сподвижник Цезаря, то один из триумвиров, но кто я сам? Кто я без людей? Я не могу быть без других, меня без них просто не существует! С тобой такое случается, милая Клеопатра?

— Нет, — сказала она. — Со мной такого никогда не случалось. Останься я одна на всей земле, я бы нашла утешение в себе самой. Что касается тебя, то безо всех других ты остаешься Марком Антонием, а это уже много.

— Мы так непохожи, — сказал я.

— Непохожие люди друг другу куда нужнее, чем похожие, — сказала мне моя детка. — Ты не находишь?

Я потянулся поцеловать ее, но она по-девчоночьи легко откатилась от меня и засмеялась.

— Неа, — сказала она. — Так не будет.

— А как будет? — спросил я хрипло. — Это ведь не секрет, что я хочу тебя получить. А чего хочешь ты?

И тогда она как бы в шутку сказала:

— Если римлянин и возьмет меня снова, то только в моей родной Александрии. Распутство в собственной стране простится мне быстрее. Кроме того, представь, что ждет тебя в Александрии. Ты, должно быть, уже забыл ее. А она стала еще прекраснее.