Книга Марк Антоний, страница 376 – Дария Беляева

Но мама писала:

"Марк, сын мой. Я не могу более оставаться в Риме, я опозорена этой войной, которую вы развязали. Молодой Цезарь очень любезен со мной, но мне здесь плохо. Прошу тебя, прими меня в Александрии, я обещаю не доставлять тебе неудобств."

Представь себе! Мама всегда была такой. Честь, совесть и все прочее. В конце концов, она патрицианка, в отличие от нас с тобой (то есть, мы-то теперь тоже, благодаря Цезарю, но, сам понимаешь, как это недолго и неважно). Мы, сыновья своего отца-плебея, никогда не могли ее понять.

Я никогда не мог ее понять.

И это вот, за долгое время, первое, что она мне написала.

Я сидел с этим письмом, тупо перечитывал его. Когда такое состояние у меня затянулось, моя детка спросила, что со мной.

Я сказал:

— Мама хочет приехать ко мне, сюда. Из-за войны дома.

— Что ж, — сказала моя детка. — В этом нет никакой проблемы, я буду рада принять столь знатную гостью и сделаю все, чтобы Александрия понравилась ей.

Я засмеялся:

— Представляешь! Моя мама хочет с тобой познакомиться.

Моя детка внимательно смотрела на меня с легкой, ничего не значащей улыбкой. Она меня изучила и знала, что смех этот ненадолго. Так и случилось. Я замолчал, вздохнул и снова уставился на письмо.

— Ты любила свою маму? — спросил я ее.

— Нет, — сказала моя детка после небольшой паузы. — Нет, не любила. Она сгубила Беренику. Все случилось из-за нее.

— То есть, ты скорее папина дочь?

— Да, — сказала она. — Клеопатра Филопатор, это о чем-то да говорит.

Еще немного помолчав, она добавила:

— С ним тоже было сложно. Не так сложно, но сложно. Хотя мы ладили, во всяком случае, до смерти Береники. А ты любишь мать?

Она спросила так пытливо, словно это какой-то странный, очень личный вопрос, ответ на которой можно не получить. Впрочем, возможно, в ее мире так и было.

— Да, — сказал я. — Люблю. Но она крупно во мне разочаровалась.

Моя детка ничего не ответила. Уже потом яподумал: а ведь это первый наш с ней действительно личный разговор, если не считать ее упоминаний о Беренике. Как-то получилось, что мы всегда либо смеялись, либо рассказывали истории.

А тут вот.

— Пусть приезжает, — сказала моя детка. — Наверняка ей будет здесь хорошо. Если только ты не собираешься отправиться обратно в римские владения. Или, может быть, в сам Рим.

Я покачал головой, и глаза ее сверкнули радостно, а губы тронула едва заметная улыбка.

— Хорошо. В таком случае, я устрою ей такой прием, за который нам обоим не будет стыдно.

Я засмеялся.

— А как же наши с тобой приемы, за которые нам обоим стыдно?

— Самое интересное будет начинаться, когда твоя мама уляжется спать.

— Да, — сказал я. — Традиционно, она ложится рано. Если только не страдает сейчас от бессонницы.

Я чувствовал себя глупо. Зачем-то, развлекаясь с моей деткой, я притащил сюда и свою мать, которая смотрелась посреди этой истории дико и нелепо.

Она была существом из другого мира, существом из правильного, привычного Рима. С ужасом я ждал ее приезда еще и потому, что боялся услышать нечто ужасное о тебе.

Царица Египта выделила для мамы прекрасный дом с видом на знаменитый маяк и море, лучших слуг, и составила большую культурную программу. Я почти не участвовал во всем этом.

И вот мама приехала. Стоило ей сойти с корабля, как я почувствовал себя еще глупее и печальнее прежнего.