Книга Марк Антоний, страница 382 – Дария Беляева

А как-то раз, когда я жадно похмелялся в своей постели, пришло донесение. Парфяне, ведомые, естественно, беглым Лабиеном, напали на римский Восток, и тяжело теперь приходилось Малой Азии, которая еще недавно казалась мне такой спокойной и мирной, процветающей и безмятежной.

Новость ожидаемая, правда, учитывая, что моей задачей, на Востоке, была подготовка войны как раз вот с этими ребятами. Ты спросишь, как можно быть таким безответственным. Как, о, как, Марк Антоний, умудрился ты облажаться абсолютно везде, какие боги допустили это?

А я скажу тебе: боги смотрят на нас и забавляются. И особенно смешно им от меня.

Я облился вином, закашлялся, вино пошло у меня через нос.

— Чего? — спросил я хрипло.

Гонец повторил мне все слово в слово. Даже на лице этого мелкого человека, простого солдата, видел я презрение сравнимое с тем, которое, должно быть, испытывал ко мне Октавиан.

— Бля-я-я, — сказал я. — Ну бля-я-я.

Да, разумеется, историкам такое не продиктуешь, но что правда, то правда. Я вздохнул. Царица Египта, не стесняясь своей наготы и не стараясь прикрыться тоже все внимательно слушала, а потом поманила рабыню и взяла у нее ингалятор, вдохнула лекарство и принялась считать до десяти.

Весть взволновала, как ты понимаешь, и ее.

Я сказал:

— Так, понятно. Понятно. Я все понял. Очаровательно.

— Ты все понял? — спросила меня царица Египта смешливо. Я рявкнул ей что-то, а потом тяжело повалился на кровать.

— Мать твою, твою же мать, твою мать, твою мать, твою мать.

Но разве человек прекрасен не умением выбираться из сложных ситуаций? Разумеется, нужно было срочно выдвигаться. Однако на этом не все. Уже к завтраку меня настигла другая весть — ты сдал Перузию и капитулировал полностью.

Твоя война закончилась, а моя началась.

Гонец сказал:

— И жену твою, Фульвию, и брата Цезарь пощадил. Более того, сам город сожжен, однако их солдаты не пострадали, поскольку воевали с твоим именем на устах.

— Вот и славненько, — сказал я, принявшись массировать себе виски.

— Луцию Антонию предложен выбор: уехать к тебе, либо же, как и полагается консулу, получить наместничество в Испании.

— О, с нетерпением жду его здесь, — сказал я.

Голова раскалывалась. С одной стороны, проблемой меньше, ваша война была закончена, и Октавиан не собирался причинять вам зла. Я мог бы успокоиться, но мысли о финале твоей войны только сильнее растревожили меня.

Будто я знал, что это есть не только финал твоей войны, но и твоей жизни.

В принципе, кое-что для войны с Парфией я сделал: у меня были сформированные легионы и, правда далеко в Галлии, очень, просто очень талантливый легат по имени Публий Вентидий Басс. Чудо и прелесть, этот человек, он мог решительно все и, в определенном смысле, требовалось признать, что он был куда талантливее меня, во всяком случае, куда последовательнее.

Впрочем, и старше. Будь он младше меня, я бы его возненавидел, мне кажется. Но старшим я прощал такие грехи, как чрезмерная блистательность. В конце концов, у них вроде как был или мог быть опыт, которого я не имел.

В любом случае, я выдвинулся из Египта как можно скорее. Помню ночь перед отправлением, мы провели ее с царицей Египта столь сладко, что не спали вовсе. Она была утомлена мной и необычайно нежна. Вдруг, впервые, она по-настоящему приласкала меня, прижала мою голову к своей груди и принялась гладить, нелепо, словно ребенок — собаку, и я засмеялся.