Книга Марк Антоний, страница 386 – Дария Беляева

Она кинулась ко мне и со всей силы ударила меня по щеке, в ответ я врезал ей — дал хлесткую, но не болезненную пощечину, мы ведь, бывало, дрались, а теперь вдруг от легкого удара она чуть не упала. Я поймал ее, подхватил на руки.

— Фульвия, малышка.

— Голова кружится, Антоний, — сказала она и заплакала от своей собственной слабости. — Не понимаю, что происходит!

Я прижал ее к себе.

— Прости меня, моя милая.

Фульвия положила голову мне на плечо.

— Тебе нужно заключить союз с Секстом Помпеем. Он сам Нептун, на море его не победить.

— Глупости, — сказал я.

— Я серьезно, Антоний.

— Ты опять за свое?

— Мочи наебыша!

Я засмеялся, так привычна мне была эта фраза.

— Тупая ты сука, — сказал я. — Злобная, тупая сука.

Она потерлась щекой о мою щеку.

— Он писал обо мне такие плохие стишки. Он не признается, но я знаю, что это он.

— Что за глупости?

— Вот так. Я серьезно тебе говорю.

— А мой маленький братик? — спросил я.

— О, он умница. Большая умница. И многое вынес.

И, не дожидаясь моего вопроса, Фульвия сказала:

— Вот только Луций тебя ненавидит.

— Я знаю.

— Он уехал в Испанию.

— То есть, как уехал?

— Октавиан дал ему такое право, и он им воспользовался.

— Но я же…

— Откуда он знал, приедешь ты или нет?

Да, а еще: с чего бы тебе меня дожидаться?

Этого вопроса Фульвия не задала. Она вообще была на редкость милосердна ко мне.

Мы прижались друг к другу носами, как кот и кошка, пара мелких зверьков. Она сказала:

— Мы навсегда с тобой единое целое, Антоний.

А я сказал:

— Знаю. Угораздило же мне стать единым целым с такой идиоткой?

— А меня — с таким придурком.

Мы засмеялись, совершенно одинаково. И вот я забыл о царице Египта, во всяком случае, на некоторое время. Остался только я, и моя жена, с которой мы были связаны столь тесно.

Но плотской любви у нас с Фульвией не случилось. Онаотказала мне, сказав, что больна.

Быть может, все это было лишь уловкой, чтобы потомить меня, потянуть. Быть может, она и вправду была больна.

Но есть у меня и другое объяснение ее недомогания, то, про которое мне потом снился сон, связанное с тобой. В любом случае, наутро я покинул Афины. Мне нужно было встретиться с Октавианом и поговорить о судьбе Фульвии.

— Я поговорю с ним о твоем возвращении, — сказал я. — В том числе.

— Лучше езжай к Сексту Помпею, тупой дебил, — сказала Фульвия.

— Закрой рот уже, — засмеялся я и вдруг обнял ее. — Ты же знаешь, что я больше не злюсь на тебя на самом деле?

— Я знаю, — ответила она. — Но ты тупой.

— Ты тупая, — сказал я.

— Даже не можешь придумать ответ.

И вот, пора было расставаться. Но перед тем я увлек ее на ложе, она уперлась в меня руками.

— Не хочу, не могу, я больна.

— Да нет, — сказал я. — Дура, не для этого.

— А для чего?

— Ты знаешь сама.

Взгляд ее вдруг просветлел, она вспомнила. Я улегся, и Фульвия устроилась на мне, скинув обувь. Прошло много времени, мы выросли, повзрослели, а пятки ее были все такими же хорошими, пусть и менее гладкими, но ощущать их оказалось все так же приятно.

Фульвия положила голову мне на грудь.

— Сердце, — сказала она. — Бьется твое сердце, Антоний.

— Ага, — сказал я. — Бьется мое сердце.

Я нежно обнял ее, и так мы лежали, пока время наше не ушло. Потом я уехал из Афин, напутствуя Фульвии двинуться за мной, когда дойдет до нее мое послание.

Думал ли я в тот момент о моей детке, что носила под сердцем моего ребенка? Не буду тебе врать, что думал. Так уж я устроен.